Высокие стены дома венчала остроконечная крыша, покрытая черной черепицей, фасад представлял собой мозаику из камня разных цветов — коричневого, серебристого и золотистого, вытянутые окна были украшены массивными карнизами, отражающими свет послеполуденного солнца. Три этажа. Четыре каминные трубы. Одна из стен все еще была в строительных лесах. Глядя на этот дом, Стефани подумала, что он напоминает один из особняков, каких множество на севере Атланты, или снимок из журнала «Архитектурный дайджест».
— Вот это домик! — выдохнула она."
"— Два года назад его здесь не было, — заметил Эли.
Торвальдсен поглядел на дом в окно.
— Видимо, резиденция нового владельца этих земель, — сказал он.
От особняка их отделяло с полмили. Дорогу преграждали железные ворота. Две каменные колонны, напоминающие миниатюрные минареты, удерживали арку из кованого железа в виде слова Attica.
— «Чердак» в переводе с итальянского, — пояснил Торвальдсен. — Вот одна из причин, по которой азиаты ненавидели советских. Они тут все поменяли на свой лад. Разумеется, после создания Федерации все эти перемены были отменены. Еще одно объяснение невиданной популярности Зовастиной.
Стефани поискала глазами какое-нибудь устройство, с помощью которого можно было бы поговорить с хозяевами дома, — что-то вроде домофона, но ничего не обнаружила. Однако из-за «минаретов» вдруг возникли двое мужчин — молодых, худощавых, с автоматами Калашникова в руках. Первый направил на них оружие, второй открыл ворота.
— Ничего не кажешь, теплый прием, — промычал Торвальдсен.
Один из мужчин подошел к машине, повел стволом автомата и пролаял что-то на незнакомом языке. Стефани перевод не требовался. Она точно знала, чего он хочет.
Зовастина вошла в проход и с помощью брелока, который взяла из мертвой руки О'Коннера, закрыла потайную дверь. Вдоль стены, соединенные проводом, тянулись лампы, закрепленные на стальных скобах. Узкий коридор тянулся на десять метров и упирался в железную дверь. Зовастина подошла к ней и прислушалась. С другой стороны не доносилось ни звука. Она дернула за ручку. Дверь открылась.
Сделав шаг, она оказалась на верхней площадке лестницы, выдолбленной прямо в скальной породе. Лестница круто уходила вниз. Впечатляюще! Ее оппонент явно думал на несколько ходов вперед.
Винченти посмотрел на часы. О'Коннер уже должен был бы дать о себе знать, однако внутренний телефон, висящий на стене, молчал. Сам он звонить не осмеливался, боясь выдать себя. Они сидели здесь уже три часа, и Винченти проголодался, хотя в животе у него бурчало скорее от беспокойства, нежели от голода.