Взгляды переплетаются в тихом фойе больницы: дверь скрипит, а перед нами ставится загадочная парочка — Леонид Максимович с его подозрительным взглядом и Марией с легкой улыбкой. Курить он пришел, спрашивает он, и в его словах — доля шепота и нерешительности. Это начало обнажает тонкую сердцевину чужого мира, где смерть и надежда смотрят на жизнь из-за уголка....
Знаешь, как мне хотелось иногда в морду дать этому твоему… Ох как хотелось! И не только в морду, а чтобы изметелить по-настоящему, так, чтобы армянская мама его не узнала! Уж извини, что в таких страстях тебе признаюсь!
– Я понимаю, Лень, понимаю.
– Да ни хрена ты не понимаешь, милая. И хорошо, что ситуация к развязке какой-никакой вырулила, а то бы… Я мужик немолодой, так и до инсульта недалеко. Ты бы меня, добрая душа, тогда точно не бросила, ухаживала бы за мной, пока в могилу не сошел.
Запнувшись на этом «перестрадал», Леня вдруг рассмеялся тихо и почти добродушно и глянул на нее с грустной хитрецой:
– Да, я сейчас понимаю этого старикана Каренина… Ох как понимаю! Вроде и смешно звучит у Льва Николаича, что Каренин запнулся на этом «перестрадал», а на самом деле вовсе не смешно. И в самом деле – запнешься тут… Хотя… Наши страдания и смех, наверное, всегда рядом ходят.
Глянув на часы, он вдруг заторопился, укладывая оставшиеся вещи в рюкзак:
– Все, Марсельеза, я побежал, труба зовет. Мне на вокзал пора. Такси сейчас приедет. И да, вот еще что, Марсельеза! Если решишь уйти, сделай так, чтобы тебя здесь не было к моему приеду… Ну зачем нам еще разговоры разговаривать да Льва Николаича поминать всуе?
– А если я не уйду? – тихо спросила Марсель, глядя в стену.
– Если не уйдешь, значит, будем жить дальше. Корни во мне глубоко сидят, о которых я тебе давеча так аллегорически прекрасно сказал. А если корни есть, то и цветы прорастут. Может, не сразу, со временем… В общем, тебе решать, Марсельеза!
Он крепко стянул завязки рюкзака, шагнул в прихожую, надел куртку, охлопал себя по карманам:
– Так, вроде бы все взял… Чего еще? Не знаю, чего еще говорить… Бывай, Марсельеза!
Повернулся к двери и сразу шагнул за порог, не оглядываясь.
Марсель, оставшись одна, пошла бездумно бродить по комнатам, автоматически собирая разбросанные в спешке Ленины вещи. Наверное, это было спасительное бездумье, как защитная реакция организма. Расплакалась уже позже, когда зашла на кухню и обнаружила, что Леня перед отъездом успел сходить на рынок и купить картошки. Большой пакет хорошей отборной картошки, чтобы надолго хватило.
