На галерее над Волгой стоял мужчина, озабоченный великими размышлениями. Он не знал, где находится – ни на берегу, ни под открытым небом. Здесь же, за высокими деревянными перилами, проходила широкая досками галерея, любимое место прогулок горожан. Волга и другой берег открывались на несколько верст в обе стороны через этот откос....
– Бегом марш!
Когда пролетка «голубчика» отъехала и Артамошка вернулся от ворот, он сказал чуть ли не растроганно:
– Добрая барышня, душевная. Сама дала, я б и не подумал просить; что я, швейцар какой?
Он показал Ахиллесу на ладони золотой кружочек с профилем государя императора, судя по размерам – десятирублевик. Повторил:
– Душевная барышня… И Никодима не забыла отблагодарить.
Ахиллес спросил не без любопытства:
– А почему ты решил, что это именно барышня, а не скажем, дама?
– Так у нее коса, – ответил Артамошка, не раздумывая.
– Кто? – не понял Ахиллес.
– А это, вскоре после того, как барышня приехала, пришел весь такой из себя франт и стал у Никодима про вас спрашивать. Я из-за плеча Никодима и говорю: барина, мол, нет, и неизвестно, когда будет. Он на меня глянул так пронзительно, будто шильями ткнул, и говорит: ну, тогда я еще зайду. И ведь пришел. Я ему то же самое сказал, а он, зараза, смотрит так, будто умеет сквозь стену видеть и точно знает, что вы у себя.
– Ну, не спеши, – сказал Ахиллес.
– Господина подпоручика Сабурова, а как же…
– Ну что ж, – сказал Ахиллес. – Выходить за калитку нам с тобой параграфами о домашнем аресте решительно запрещено, но нет запрета на то, чтобы калитку открыть и на улицу выглянуть… Пойду-ка посмотрю.
