— Мне даже не верится, что все это реально… — печально говорит он. — был такой крепкий брак. Такая любовь…
— Достаточно, папа, — цежу сквозь зубы. — Ты лучше подумай о своем браке.
— Мы с твоей мамой сохранили семью и вместе встретим достойную тихую старость.
— Ты в это действительно веришь? — я разворачиваюсь к отцу. — В достойную старость? В то, что вы любите друг друга?
— Я, признаться, немного озадачен, — хмыкает Павел, — я ждал, что ты орать будешь на меня, а ты на отца спустила всех собак.
Он кладет ручку на стол с тихим щелчком.
Я все же напрягаюсь от его насмешливого голоса. Перевожу на него взгляд и поджимаю губы.
Мы не станем нашими родителями, и это для нас — хорошая новость. Паша был чудовищно честен со мной, когда назвал мумией и когда заявил, что ему противно прикасаться ко мне, но лучше правда, развод и новая жизнь, чем ложь, игра в счастливый брак и старость с натянутыми улыбками.
Хочу улыбаться честно.
Хочу честно злиться. Честно обижаться. Честно любить и честно ненавидеть.
И я могу честно ненавидеть Павла, а он может честно быть с той женщиной, которая забеременела от него.
— Ты подпишешь документы на развод?
— Я теперь думаю, что… — улыбается шире, — что я где-то в этих документах серьезно напортачил, раз ты так легко их подписала.
Еще два года назад Паша хотел уйти, но остался из-за уговоров матери, из-за принятых устоев в наших семьях, которые не приветствуют разводы.
Я стала для него наказанием.
Конечно, он будет видеть во мне противную мумию.
Нельзя с человеком жить через силу и из-за чужих правил.
Нельзя, а иначе увидишь в жене отвратительную до тошноты уродину, чей голос будет раздражать. Чей запах будет казаться вонью.
— Я подпишу любые бумаги, — смотрю на Павла прямо и открыто. — Соглашусь на все, что ты предложишь…
Сглатываю:
— Кроме измен и внебрачных детей. Наш брак должен быть другим. Хочу… — горько смеюсь, — хоть что-то оставить от наше любви, Паш. А мы ведь любили. Это по нелюбви можно стерпеть гулянки мужа, его любовниц…"
"Папа рядом тяжело вздыхает и с осуждением накрывает лицо ладонью.
— По нелюбви можно принять все эти приличия, — не моргаю. — А ты… ты, я, наша семья, наш брак для меня будет выше всего этого.
Черный и подозрительный взгляд Павла на секунду теплеет… и его презрительный оскал улыбки слабеет.
Я признаю свое поражение перед ним, но не перед нашими родителями, не перед нашими родственниками и не перед нашим окружением, которое не поймет наш развод.
