— Буду, Божена. Я привыкла сдерживать свои обещания.
Иду мимо. На чай не приглашаю. Не доходя двух шагов до калитки, я резко разворачиваюсь. Подхожу к большому зеленому мусорному баку у забора. Крышка скрипит, когда я ее открываю. Запах гнили и старой пищи бьет в нос. Я поднимаю коробку. Розовая лента трепещет на ветру.
– Я на диете, – говорю громко, четко, глядя прямо на Божену. — На белковой диете, крошка. Наращиваю формы.
— Пока незаметно, — очаровательно улыбается и торопливо добавляет, — но верю, что на нашей свадьбы вы будет красоткой.
— Буду, — захлопываю бак и тоже мило улыбаюсь, — не боишься?
19
— Ты, правда, пойдешь на свадьбу Павла? — мама недоверчиво щурится.
Я устала. Каждая мышца ноет, пот холодной пленкой склеил спину к спортивному топу. Я не хочу с ней говорить. Не сейчас. Я на нее сорвусь.
Взбалтываю шейкер с протеиновым коктейлем и смотрю в окно, где солнце слишком яркое, слишком жизнерадостное.
Открываю шейкер и делаю глоток. Приторно сладко, но под сладостью все равно что-то горчит.
— Это будет… жалко, Мира.
— Это будет… жалко, Мира, — ее голос звучит фальшиво-сочувственно, как всегда, когда она пытается манипулировать.
— Ты бы лучше сказала, кто моя родная мать, — бросаю я через плечо, все еще глядя на ослепительную улицу.
Оглядываюсь и прищуриваюсь:
— Знаешь, это даже достойно восхищения, как ты отстаиваешь свое якобы материнство.
— Знаешь, это даже достойно восхищения, — шиплю я, чувствуя, как скулы напрягаются, — как ты отстаиваешь свое якобы материнство. С таким упорством. Оскар бы дали.
Мама невозмутимо откладывает в сторону вскрытую пачку печенья. Запах ванили и масла внезапно кажется тошнотворным. Она медленно поднимает на меня взгляд. В ее глазах – холодная отрешенность. Сухие губы растягиваются в тонкую усмешку.
— Да если предположить, что твои бредни правда, то…
— То что? — я разворачиваюсь к ней всем телом.
— То странно, что якобы твоя реальная мать за все эти годы так и не объявилась, Мира, — мама мило улыбается. — Она либо равнодушная дрянь, либо…
— Вы с отцом ее запугали.
— Настоящую мать не запугаешь, Мира, — она отчеканивает каждое слово, опираясь о стол сухими, жилистыми руками. Кожа на костяшках натянута, как пергамент. Она тоже прищуривается. — И просто так ребенка не отберешь. Только если она сама… — она делает многозначительную паузу.
— Кто она?! — мое требование – рык.
Воздух сгущается, наполняясь запахом протеина, пота и цветочных духов мамы.
— Я — твоя мать, — звучит как мантра. Твердо.
