В комнату хлынул свет, заставляя голову Лунина гудеть как будто она была залита молотком. Одиноко стоящий человек смотрел на него, ждал ответа — но ответить было трудно, словно язык превратился в твердую шерсть. Лунин медленно приподнялся и ощутил, как тяжелые веки наконец-то открылись, освещая палитру бесконечных догадок и неизвестностей перед ним....
— Но получилось именно так.
Ирина сидела рядом с братом на нагретой солнцем траве в двадцати шагах от пустого здания «Восточного». Набравшее полную силу лето, радуясь самому себе, щедро делилось со всеми желающими теплом, солнечным светом, беззаботным щебетом птиц и тихим жужжанием насекомых, беспрерывно кружащих над полями, заросшими одуванчиками. Лето делилось со всеми счастьем, ибо лето и было счастье. И все же, на совсем небольшом пространстве, ограниченном несколькими десятками метров, находились сразу три человека, которые этого счастья не испытывали и не замечали.
В двадцати пяти метрах к северо-востоку от них, на четыре метра ниже уровня окружающей здание мотеля отмостки, находился еще один равнодушный ко всему человек. Марина Княжевич. Конечно, ее равнодушие было гораздо сильнее, чем у Ирины и Николая, каким только может быть равнодушие мертвого человека.
— И что дальше? — Николай задал вопрос, не поворачивая головы.
— Ты должен сам прийти и написать явку с повинной. — Ирина безуспешно старалась, чтобы ее голос звучал твердо.
— То он пойдет к твоему шефу, — закончил за нее Трошин.
— Нет, — Шестакова наконец взглянула на брата, — я сама пойду к Летягину и все расскажу. А заодно подам рапорт об отставке.
— Даже так? — удивленно пробормотал Николай. — Не жалко будет?
— Тебя или себя?
— Кого-нибудь.
