Автор
Риду увлеклась выбором прогулочных колясок для своего сына Тео. Коллекция была поразительной: столько разнообразных моделей, что трудно было определиться. Глеба Риду позвала на просмотр ролика-обзора перед покупкой, чтобы выбрать лучший вариант среди вариантов. Название коляски выбрано свекровью — Теодор....
Сидел, опустив голову ниже колен, словно тоже не мог выносить всю эту пугающую действительность, или просто не имел сил, чтобы держать голову прямо.
Глеб даже не заметил, как я подошла. Бесшумно присев рядом, я судорожно пыталась подобрать подходящие слова, но не нашла ничего лучше, чем просто спросить:
– Как ты?
Он вздрогнул, услышав мой голос. Резко выпрямился, в глазах промелькнула радость пополам с неверием. А дальше… просто обнял меня, стиснул так крепко, словно я одна могла дать ему сейчас силы на то чтобы держаться, словно я была источником самой жизни.
Оттолкнуть его не хватило духу. Да, наверно, во мне и не было столько сил, чтобы суметь разжать его руки-цепи, высвободиться из этой отчаянной хватки…
– Спасибо, – донеслось до меня негромко. – Спасибо, что приехала.
Он говорил с такой благодарностью, словно и сам не верил, что я буду рядом, не отвернусь. И в этот миг между нами будто бы протянулись тонкие ниточки былой близости, возникло ощущение, что мы не чужие друг другу… еще не чужие.
Не знаю, сколько мы просидели вот так: тесно прильнув телом к телу, вслушиваясь в биение сердец друг друга, смешивая два дыхания в одно… Но вот Глеб наконец отстранился. Выпустил меня из объятий, но тут же потянулся рукой к руке, сжал так, словно выпустить мою ладонь из пальцев для него было подобно смерти…
Мы помолчали некоторое время. Наконец я отважилась спросить:
– Что произошло?
Он качнул головой, будто сокрушаясь о чем-то, мучимый чем-то, что не давало ему покоя…
– Это я виноват.
– Не верю.
Он шумно выдохнул, запустил свободную руку в волосы…
– Я сказал ей, что мы решили поменять Тео имя. Это последнее, что я помню. А потом она упала и…
Он не договорил, но все было ясно и так.
Я ощутила, как по душе расползается горечь: все же Римма Феликсовна умела все обратить в свою пользу. Конечно, она не нарочно устроила себе этот сердечный приступ, но… не было сомнений: это происшествие привяжет Глеба к ней еще сильнее, чем прежде.
Впрочем, меня это совсем не должно было волновать.
И все же…
– Жалеешь об этом? – вырвалось как-то само собой, помимо воли.
Муж обратил ко мне свое бледное, осунувшееся лицо.
– О чем?
Губы сами собой сложились в горькую гримасу.
– О том, что попытался объявить независимость.
К моему удивлению, Глеб даже не задумался над ответом.
– Нет. Жалею только о том, что сделал все… вот так. Накричал на нее, был так резок, безобразно груб… А ведь она могла умереть.
