Автор
Где-то в Древней Руси... Мир условен, но события выдуманы. В гриднице жарит свеча, а за окном — туман. Ариша стремительно исходит в клеть к деду, поймавшись на рукаве рубахи — уже сгорает старая свеча, и девчонка знает: дед просит учения.
Прошли с Машей мимо — их и не заметили. Мужское горе такое: cлезами не изольется, воем не выйдет. А эти — ратные. В любом бою могли с жизнью-то распрощаться… Всегда готовы были потерять близкого.
Когда из сеней ступили в ложницу, Аришка и поняла — отходит Фаддей. Худо было в комнатке-то, ой худо! Ставни прикрыты, лампада мерцает у образа, свечи на столе. У сыновьей лавки боярыня Ксения, смотрит на Фаддея не мигая, только слёзы текут. У дверей две сенные девки подвывать уж стали.
Рыжая испугалась, затрепыхалась.
Фаддей голову повернул, увидела Аришку и засипел, забился на ложе своем. Она и метнулась к нему. На коленки пала перед лавкой-то.
— Боярич, пришла я. Что ты? Ты лежи, родимый, лежи, не вставай.
Фаддей только на нее и смотрел, душу тем взглядом переворачивал. Аришка чуть не закричала. Все внутри взбеленилось, восстало! Молодой же, может еще выживет, а тут его будто схоронили. Окна закрыли, воют!
— Вон пошли, — змеей прошипела на девок, а те заткнулись разом и вынесло их.
"Машка опамятовала от слез и бросилась ставни дергать. Все и распахнула. Ксения отмерла, на Аринку смотрела. А та села рядом с Фадей на лавку-то, ладонь ему на лоб возложила. А он…
Никогда еще не видала Ариша такого-то его взгляда. Будто снесло с него змеиное, злое. Смотрел, как на икону, едва не улыбался. А сам бледный, словно прозрачный. Лоб горячечный под Аринкиной рукой огнем полыхает.
— Фаддеюшка, больно тебе? Жарко? Сейчас я, — взяла тряпицу чистую, обмакнула в миску с холодной водой, утерла-умыла бледное лицо. — Полегче?
Тот попытался сказать что-то, а не смог. Сипел и так жутко, что Аришка снова принялась его унимать:
— Молчи, ты не говори ничего. Я тут буду, — а сама ладошкой его по груди гладит, успокаивает.
И ведь унялся, прекратил метаться. Смотрел только на Арину… Нетвердой рукой взялся за ее косу, так и держал…
— Ты, Фаддеюшка, лежи.
Фадя и опамятовел. Ксения только перекрестилась, когда узрела в сыновних глазах проблеск. Маша села на лавку тихонько и слезы удержала. Поняла, нето, так ему токмо хуже. Еще не отошел, а его уж и оплакивают.
