Автор
Где-то в Древней Руси... Мир условен, но события выдуманы. В гриднице жарит свеча, а за окном — туман. Ариша стремительно исходит в клеть к деду, поймавшись на рукаве рубахи — уже сгорает старая свеча, и девчонка знает: дед просит учения.
Заметила лишь, что сам боярин как-то помягчел лицом, но лишь на малое мгновение. Затем опять стал собой, и двинулся к Арине. Без слов взялся большой рукой за заборину, что не отпускала Аришку, и дернул. Рыжая коса плавно скользнула на свое законное место — плечо славницы.
— Ну…ты…Андрюха, чёрт сарматский! Куда ты ее? Все, плакали мои пряники! — Демка аж вздулся от несправедливости! — Фадя, а ты куда смотрел, а? Не мог двинуть этому…? Тьфу!
От автора:
Забороло — верхняя часть крепостной стены, где находились защитники; укрытия на верхней части стены, защищающие обороняющихся воинов.
Ложница — спальня.
Клеть — основа дома, над ней располагались хозяйские «чистые» комнаты, подклет — читай подвал без окон.
Подсумок — солдатская сума, крепилась к поясу.
Летник — старинная верхняя женская одежда. Длинная, сильно расширяющаяся книзу. Летники носили родовитые жены и дочери.
Нужник — отхожее место.
Вира — упрощенно — штраф в пользу потерпевшего.
Печево — печеная еда, преимущественно хлеб, печенье, пряники.
Глава 5
Что там Дёмка болтал, как Фаддей злобился, Андрей не слышал, не видел. Рыжую отпустил, а сам руки плетьми повесил и застыл, глядя в глаза, что все более напоминали осеннюю речку и весенний листочек в ней. Аришка смотрела на него и с того живого, горячего взора ворохнулась в Шумском забытая давно радость.
Нет, не та, законная, что после победы надо ворогом или богатой добычи из похода. Не та, которая буянила, вихрилась от крепкой бражки, пива или сладкого вина. А та самая, глубокая и душевная.
За малый миг, что перехлестнулись взглядами, Андрею много что вспомнилось, но особо — мать. И все с того, что рыжая Аришка с ясными глазами, с прижатой косой, словно птаха пойманная, всколыхнула муть со дна душевного, подняла осыпь горестную.
Мать Шумского заневоленная любовью своей к Андрюхиному отцу, самим Андреем — малым детёнком — металась в богатых боярских хоромах, аки птичка, а улететь не могла. Страдала, теснимая женой боярина и ее бабьим ближним кругом, жалилась малому сыну.
— Сыночек мой, радость моя единственная.
Андрей хоть подлеток, а все понимал, видел, поди, что мамка не хозяйка, но и не чернавка. Жалел ее, защищал, как разумел. Когда схоронили ее, мамку-то, сполна хлебнул чашу того горького винца — полукрового. И не боярин, и не холоп. Выблядок!"
"Шумской пожалел рыжую, освободил безо всякой виры. Взгляд ее дышащий, теплый, благодарный и удивленный — согрел.
