Черт меня дернул обычный целлофан не попросить.
Ладно, неважно. Я у цели.
Прижимая к себе орхидею, я подхожу к справочной и выясняю, что Себ на четвертом этаже. Влезаю в переполненный лифт. Сердце гулко колотится, а руки почему-то становятся влажными.
Я же все правильно делаю?
– Ноа! – кричит какая-то женщина. – Не трогай цветок этой леди!
Я оборачиваюсь и с ужасом вижу, как какой-то карапуз, сидя на руках у матери, с победным видом сжимает в пятерне пучок лепестков.
Черт. Что он натворил?! На цветке теперь всего с полдюжины лепестков.
Я отодвигаю цветок от греха подальше и с тревогой осматриваю его. Все в порядке. Орхидея по-прежнему красивая, только теперь совсем минималистичная.
– Извините, пожалуйста! – сокрушается женщина. Я замечаю гипс у карапуза на ножке. Не буду же я в больнице скандал учинять!
Я улыбаюсь, заверяю, что все в порядке, и прижимаю к себе цветок обеими руками, пока лифт не доезжает до четвертого этажа.
Моя решительность тает с каждым шагом. Сдавливает горло, ноги становятся ватными.
А вдруг… А может… А если он… В голове проносятся такие устрашающие картины, что хочется дунуть отсюда и все забыть.
И все-таки я тащусь вперед, спрашиваю, где Себастьян Марлоу, и иду к его палате. Там четыре койки, он на самой дальней. И она полностью отгорожена занавеской.
– Тук-тук, – лепечу я дрожащим голосом. – Себ, ты тут? Это Фикси.
Никакого ответа нет, и тогда я осторожно заглядываю за занавеску. Он тут. Спит.
Я смотрю на него, и от нарастающего ужаса все сильнее колотится сердце.
Все лицо в синяках. Волосы на виске подбриты, он в бинтах, при виде которых у меня по коже пробегают мурашки. Одна нога в повязке подвешена на растяжке, но вроде бы никаких систем для обеспечения дыхания и всего такого. Меня немного отпускает, и я перевожу дыхание. Обошлось. Живой.
Еще одна причина для радости: он спит. Не придется с ним объясняться. А то что я ему скажу? Лучший план – оставить орхидею с открыткой и исчезнуть. Вообще из его жизни. Точно.
На цыпочках, стараясь не шуметь, я пробираюсь к его тумбочке.
Прислоняю открытку к стенке – падает, к кувшину с водой – скользит. В раздражении передвигаю кувшин – черт, пластиковый стакан опрокинула…
Кое-как ловлю стакан, чуть не роняю орхидею, хватаюсь за нее, и стакан со стуком катится по полу. Себ открывает глаза.
Вот дерьмо!"
"С полминуты он пялится на меня так, словно ничего не может понять, а я не соображаю, с чего начать.
– Тебя зовут Себастьян, – наконец медленно выговариваю я.
