Еще он не рассказывает дурацких анекдотов, над которыми положено смеяться до колик.
Есть только один пунктик (подчеркиваю, один): вещи его брата. Его комната. Все, что с ним связано. Предлагала ему пару раз помочь с сортировкой журналов – отбился. Заикалась о комнате Джеймса – Себ менял тему.
Однажды, когда Себа не было дома, я взяла ключ – его никто не прятал, он просто висел на крючке на кухне. Быстро отперла дверь и заглянула внутрь.
Я думала, что там будет аккуратно прибранная спальня с несколькими памятными вещицами.
Но того, что увидела, не ожидала никак: кавардак, горы пыли, компьютер с мерцающим скринсейвером, засохший огрызок яблока на столе, мусорная корзина, забитая бутылками от минералки, одеяло, скомканное, словно его не трогали с тех пор…
И тут до меня доходит. Тут действительно ничего не трогали."
"Некоторое время я в полной неподвижности стояла на пороге, и в голове проносились самые разные мысли. Потом заперла дверь и отнесла ключ обратно на кухню. Я вспоминала, с каким решительным, непоколебимым спокойствием говорил Себ о своей семье.
Он твердил словно мантру: «Я в порядке. В полном порядке. Я справился, я научился с этим жить».
С этим? С запертой грязной комнатой, которую не прибирали два года и просто спрятали от людских глаз?
За ужином я набралась смелости и сказала:
– Себ, насчет твоего брата. Ты сказал, что научился жить… со случившимся.
– Так и есть, – подтвердил он уверенным тоном, обманувшим бы любого. Кроме девушки, которая вечно во все суется.
– Это хорошо. – Несколько мгновений я колеблюсь. Давай, Фикси, поднажми! – Тогда, может, ты когда-нибудь разберешься с журналами. И эта комната… Она всегда будет заперта?
Некоторое время Себ молчал, глядя в сторону, а когда повернулся ко мне, на лице его сияла солнечная улыбка.
– Я этим займусь, конечно. Там ничего серьезного, просто руки никак не дойдут. Меня больше интересует, с чем мы будем есть эту рыбу?
Ничего серьезного?
Хотелось поднажать на него, но голос разума оказался сильнее.
Я заговорила о салате и заметила, как Себ расслабился.
Теперь я знаю, каким у него становится взгляд при упоминании о брате. Не то чтобы нервным, но напряженным, как у почуявшей опасность собаки. Меня это ранит, но я знаю: грубое вторжение разрушит все.
И я не встреваю – впервые в жизни. Не рвусь ничего пофиксить. Просто жду. Пускай мне это трудно, но именно так я и делаю.
И это единственное, что меня беспокоит. А в остальном я витаю в счастливом дурмане.
