Я убью тебя, милый — это тихий уголок советской драмы в современной оболочке: сердце застряло в стальном раскладном стуле, звуки магнитофонной музыки затрепыхались в воздухе. Взор Максима, как яичный белок в прозрачной шляпке клюквы, скользнул по моему лицу, а я напряглась, готовясь к худшему....
Глеб встал и прошел на кухню. Я включила чайник и поставила на стол две маленькие чашечки. В одну из них был насыпан порошок, который совсем недавно принес Михаил. Глеб осмотрел меня с головы до ног и, усмехнувшись, произнес:
— Ты меня случайно не привораживаешь?
— Нет, не волнуйся. Я вообще никогда не верила в подобные глупости.
— Что-то меня в последнее время стало к тебе тянуть. Не знаешь, с чего бы это?
— Понятия не имею. Может, ты меня любишь?
— Вряд ли. Скорее всего, я просто привык к твоему телу.
Я пожала плечами и посмотрела в окно.
По щекам непроизвольно потекли слезы. Глеб поморщился:
— Ты же говорила, что обойдешься без истерик. Я ведь расстегнул штаны и готов был тебя пожалеть, но ты стала артачиться. По-моему, ты и сама не знаешь, чего хочешь. Лучше включи музыку и что-нибудь станцуй. У тебя это здорово получается.
— Я хочу выпить с тобой кофе, — тихо произнесла я и налила кипяток в чашки.
— Ты еще помнишь, сколько сахара мне надо положить?
— Четыре ложки.
— Молодец, не забыла.
— Я ничего не забыла, Глеб. Есть вещи, которые не забываются. Я бы и рада стереть их из памяти, но у меня ничего не получается.
Тщательно размешав сахар в чашке Глеба, я поставила ее на стол и с трудом перевела дыхание. Если Глеб заподозрит, что в кофе что-то подмешано, то мне конец. Я молила Бога только об одном: чтобы этот чертов клофелин не оказался горьким,
Глеб сделал глоток и поставил чашку на стол. Стараясь не смотреть на него, я потянулась за печеньем.
— Дашка, ты и вправду беременна или просто хотела с меня деньги получить?
— Я сделала аборт.
— Молодец. У меня внебрачных детей на два детских сада хватит. Понарожали, шалавы, в надежде установить отцовство… Дуры-бабы, сами себе жизнь портят! Гуляли бы еще тысячу лет. Все равно с меня ни копейки не стрясешь. Я на это отцовство плевал с высокой колокольни.
Глеб зевнул.
— Что-то в сон меня потянуло, — сказал он и закрыл глаза.
