Автор
В окружении стремительно растущего города, где здания с каждым днем выравниваются в непрерывной череде высоток, Мирон чувствует себя как рыба в воде. Он не скрыт в своем любопытстве к машинам, которые появляются со всех сторон - от европейских до немецких. Каждый новый автомобиль — это открытие нового мира....
Жить только тем, как поцелуй превращается в настоящее безумие, а скольжение языков в пытку. И я уже не вижу границ, они размыты влагой травы, что щекочет ступни, пальцы, а внезапно начинает щекотать колени, на которые мы падаем.
Я и Мирон, который теперь не делает больно, лишь поглаживает трясущиеся плечи, который прижимается так сильно, что не ощутить его намерения довольно сложно.
Сердце набухает как губка, а в мозгу клубничное пюре. И я не хочу думать, хочу снова это летать. Хочу полного отрешения от всего, как наркоман получивший свою дозу.
Ломка была слишком сильной, кайф невыносим и вот я уже сама влетаю пальцы в жесткие волосы, когда губы Мирона скользят ниже, ниже, оставляя дорожку разъедающую кожу, к самой границе декольте. Там язык становится лезвием разрезающим кожу, вспарывая все чувства, что так долго были скрыты.
Вскрик рвется, когда губы обхватывают через ткань сосок и принимаются его тянуть. Вскрик срывается снова, когда рука блуждавшая по спине, теперь обжигает кожу бедра, задирая юбку.
Вот прямо сейчас трусики становятся невероятно тесными, а я близка к мольбе снять их к чертям и просто сделать то, что мне так часто снилось. Мирон возвращается к раскрытым, пересушенным рванными стонами губам, увлажняет их, что-то шепчет, но я уже не слышу.
В ушах стоит один сплошной гул, и я пытаюсь мысленно его прекратить, прийти в себя, оттолкнуть Мирона, но его пальцы уже гладят между ног, втянув при этом язык и всасывая его в себя.
Тело превращается в одну сплошную натянутую струну, что вот-вот порвется со звоном, по децибелом равном крику Банши.
— Сашка, Сашка моя, — ногти впиваются в кожу широких плеч, я сама уже не чувствую даже колен, настолько тело онемело от предвкушения. В животе сладко ноет, спазм причиняет неудобство. Я уже сама, не ощущая никакого стыда, трусь об пальцы, стискиваю ноги, чтобы чувствовать все сильнее.
И если бы не чавкающий, пошлый звук проникновения, прозвучавший в тишине обочины выстрелом, я бы не опомнилась. Я бы не смогла восстать против давно похороненного либидо. Но очередной цикл помог мне в этом. Пусть либидо спит. Оно мне не нужно.
