Автор
В окружении стремительно растущего города, где здания с каждым днем выравниваются в непрерывной череде высоток, Мирон чувствует себя как рыба в воде. Он не скрыт в своем любопытстве к машинам, которые появляются со всех сторон - от европейских до немецких. Каждый новый автомобиль — это открытие нового мира....
— Не смей, — только и прошу, но ему плевать, он держит меня крепко, глядя сверху вниз и просто рвет одним движением трусы, до вскрика, делая больно натянутой тканью. — Мирон, ты же не такой. Ты не насильник.
— Я тоже думал, что ты не шлюха, — шипит он мне в лицо, лавиной обрушивается на губы, именно в тот момент, когда его пальцы в противовес рту очень нежно кружат рядом с клитором, только легонько и нежно его касаясь.
— Ты же мокрая. Я еще ничего не сделал, а ты течешь, как блядь… Ты даже не представляешь, как я хочу, чтобы ты перестала врать самой себе и вернулась ко мне.
— Мирон, пожалуйста… Отпусти…
— Хер там. Сначала я услышу правду.
Он продолжает рвать мою оборону, нагло толкаясь в рот языком, а я падаю. Окончательно падаю в ту пропасть, которая подо мной разверзлась. Просто тону в гневе, злобе, страхе, желании. Растворяюсь, превращаясь в единый поток энергии, которая полностью подчиняется Мирону. Его пальцам, что уже находят вход и толкаются внутрь, его губам, что так грубо стирают границы. Два пальца внутри меня двигаются по кругу, словно подготавливая для чего-то более внушительного.
— Скажи, что любишь, — выходит он, растягивает густую влагу по всей промежности, раздражая тем, что постоянно держит на грани.
— Убери руки, — прогибаюсь, сама же шире раздвигаю ноги, облегчая ему доступ, а его губы жалят кожу на шее, прикусывают, зализывают, вызывая трепет, сравнимый с хлещущим по нервным клеткам ливнем. И хорошо, и больно. И дышу, и задыхаюсь.
— Скажи, что любишь, и дам кончить, — снова толкается он пальцами, дергает ими пару раз, подталкивая к самой пропасти.
— Не люблю. Не люблю. Мне плевать! — уже реву я, чувствуя, как губы скользят ниже, находят через ткань грудь. Истязают соски. Затягивают в ад, где самое пекло, а я, как грешница, варюсь в котле. — Плевать… Плевать…
— Скажи, блядь, что любишь! — шипит он мне в лицо, но я снова качаю головой, понимая, что одно это признание уничтожит все, что строила с такими трудом.
Мирон вновь вторгается глубоко, грубо, наказывая, а я сама уже не соображаю.
Мир в момент взрывается красками, перед глазами круги, и я вою в любимые губы, пока меня потряхивает от навалившейся тяжести оргазма.
Ноги подкашиваются, но Мирон продолжает меня удерживать, смотреть в глаза и нагло облизывать свои же пальцы, влажные от моих соков.
