Автор
В зимних сумерках тихий голос воскрешает давнюю ненависть к холоду. В маленьком, уютном кабинете с пастельными стенами и абстрактными картинами Татьяна Ивановна вызывает на разговор забытую девочку. Здесь нет меланхолии — лишь понимание и тепло, где открывается мир душевных секретов....
Я мало чего боялась, а отец часто рвал на голове волосы, придумывая для меня все новые и новые оправдания, в очередной раз просиживая штаны в кабинете директора школы. Впрочем, папа никогда не ругался, понимая, что я так устроена. Чрезмерное любопытство и жажда жизни — в этом нет ничего плохого! И только школьные психологи играли моим внутренним миром, как в бадминтон, перекидывая моё личное дело из рук в руки. Во мне постоянно пытались отыскать изъян: одни ссылались на недостаток материнской заботы, другие винили отца в его излишней мягкости и отсутствии должного контроля за мной, а третьи — мои самые любимые — признавали неисправимой и махали на меня рукой.
"Наверно, если бы мама была психологом, её смело можно было отнести к третьей группе. Она никого не винит: ни себя, ни отца. Она просто уходит, в очередной раз наплевав на меня и мои вопросы. А я по обыкновению не спешу её слушаться и вместо своей комнаты бегу наверх — туда, куда нельзя и где мне вряд ли будут рады.
Среди одинаковых дверей я без труда нахожу ту, за которой живёт своей сумасшедшей жизнью Гера.
Стук. Он зловещим эхом разносится по коридору и прячется под плинтусами, возвращая гнетущую тишину на место.
Дрожь. Она врассыпную щекочет тело, особенно жадно поколачивая кончики пальцев на моих руках.
Савицкий. Он нем как рыба. Ни слова в ответ, ни шагов, ни недовольного ворчания.
Однако стоит мне провернуть дверную ручку, дабы войти в чужую обитель, раскатом оглушающего грома меня откидывает на несколько шагов назад:
— Вон! — не рычит — извергает из себя Савицкий на пределе человеческих возможностей. — Пошли все вон!
Я не совру, если скажу, что от голоса Геры вибрируют стены. Да что там — весь мой хрупкий мир дрожит похлеще пальцев на руках!
Где-то внутри отчаянно бьётся сердце, а интуиция приказывает уйти прочь. Но вопреки всему я снова подхожу к дверям.
— Гера… — Касаюсь щекой отполированной древесины и жадно прислушиваюсь к шагам Савицкого. Правда, вместо них слышу его дыхание — немного хриплое, шумное, неровное. От осознания, что нас разделяет не более полуметра, у меня мутнеет перед глазами. Я не дура! Кто такой Савицкий, уже успела узнать не понаслышке, но и отступить не могу!
— Гера, давай поговорим! — Я не узнаю своего голоса. Пропитанный животным страхом и отчаянием, он слишком глухой и низкий.
