Вместе прошли двадцать семь лет. Она дождалась Игоря, и его приход стало событием для всех: от лучшей подруги Любки до остальных знающих их людей. Теперь они - это история, полная радости, слез и крепкой любви, которую невозможно описать словами.
Похоже, «Ягодка опять (СИ)» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Любка по всей видимости оценивает мое состояние совершенно верно и тут же подскакивает ко мне с какой-то мерзко пахнущей ваткой в руках.
— Нюхай давай, а то опять, понимаешь, позеленела аж. Потом в обмороках валяться будешь. А сейчас бы тебе, мать, Даньку покормить. А то уж оборался.
Решительно отталкиваю ее руку с ваткой, но она проявляется настойчивость.
— Это нашатырь.
Нашатырь? Действительно… Не хлороформ или что-то другое усыпляющее, как я, было, подумала, а просто нашатырь… Его запах ни с чем не спутаешь.
— Люб. Я ничего не понимаю.
— Потому что дура ты, Романова. Всегда тебе говорила и дальше говорить буду.
— Ты убила… — всхлипываю. — Убила Сашу.
— Жив твой Саша. Не бзди.
— Как жив?
— Так. Это был трюк, Надь. Всего лишь трюк. Кино и немцы.
— Ничего не понимаю.
— Не все сразу, Романова, не все сразу…
— А Данька? Где Данька?
— Сейчас принесу.
Уходит и возвращается с моим ребенком. Личико красное, и правда орет уже давно. Наверно его крики меня из обморока-то и достали. Принимаюсь кормить его, а сама по-прежнему во все глаза смотрю на свою подругу.
— Вы что, это все заранее спланировали?
— Наконец-то! Дошло!
— Но… Но зачем? И почему?
— Надь, со временем узнаешь все. Но не от меня. Мне тебя в подробности посвящать не велено. Скажу только одно, чтобы ты меня окончательно не возненавидела. Данька твой все это время был в полной безопасности. Сенцов его унес из дома сразу, как стало понятно, что у нас гости.
— Ты… Ты…
— Сука и дрянь, Надь. Знаю. Но так было надо. Прости, подружка. Ты давай, корми. А я сейчас тебе чаю с молоком сделаю. Или с медом?
Уходит на кухню, а я снова остаюсь одна. Мысли в голове мечутся с такой скоростью и в таком беспорядке, что сами себя рвут в клочья. Ни одной до конца додумать не могу. Кричу:
— Лю-юб!
Выглядывает:
— Ну что тебе?
— А где все?
— Ну-у… Кто где. Кто-то в морге, кто-то в кутузке. А кто-то летит в Москву спецрейсом.
— А я?
— А ты кормишь сына.
— Люб!
Но она только смеется и снова исчезает на кухне. Возвращается вместе с Сенцовым, который несет следом за ней тяжелый поднос с чашками, чайником и плошкой с какими-то сластями. Смотрю на них во все глаза. Такие мирные, спокойные. Только после того, как Сенцов заливается румянцем, аки красна девица, и начинает старательно отводить от меня глаза, осознаю, что сижу с голой грудью.
