В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
Да живей поворачивайся, нам пить-есть пора!
— Не помрете.
Стало уже светать, когда весь груз занесли в склады. Гуськом потянулись на порожних санях к дюжевскому дому. Там, на просторном дворе, стояли у коновязи мешки с овсом, в печах жарилось-парилось, а в нижней комнате, накрытый белой скатертью, дожидался изголодавшихся мужиков просторный стол. Боровой, не желая отрываться от общей компании, домой не пошел, а отправился вместе со всеми к Дюжеву. Был он весел, разговорчив, казался довольным собой и своей новой жизнью.
Тихон Трофимович встречал у ворот, распахнутых настежь. Каждого благодарил, каждого обнимал, обласкивая добрым словом, приглашая проходить в дом и о лошадях не беспокоиться — Митрич распряжет.
Утро разгулялось и совсем рассвело, когда сели завтракать. Подавала на стол Феклуша, и щеки ее всякий раз окатывало румянцем, когда она протягивала чашку кому-нибудь из Зулиных. Те, конечно, видели ее смущение, знали причину, но виду не подавали и поддерживали степенный разговор с Дюжевым, рассказывая ему о том, как попали в метель и из-за этого вышла задержка с доставкой груза.
Сразу после завтрака ямщики повалились спать, а Боровой, выспавшийся ночью на возу и свежий, как огурчик, не торопился подниматься из-за стола, нахваливал Феклушу за стряпню и ел так азартно, будто его от самой Тюмени до Томска морили голодом. Наконец-то отвалился от стола на кожаную спинку высокого резного стула и сыто икнул:
— Ну, спасибо, молодка, угодила, чуть язык не проглотил от такой вкуснятины.
— На здоровье, — тихо отвечала Феклуша.
— Да у него здоровья и так сверх меры, об лоб можно поросят хряпать, — хохотнул Тихон Трофимович, донельзя довольный, что все так хорошо выстроилось: и обоз пришел, и груз в полной сохранности, и теперь еще до Огневой Заимки можно попутно товар для лавки добросить, чтобы до самой весны, до сухой дороги, его с избытком хватило. А еще грело душу, что вернулся Петр. Нечаянно-негаданно прикипел он к нему, как к сыну. Все эти дни, после приезда нежданного гостя, ходил Тихон Трофимович в добром расположении духа и все вокруг казалось и виделось ему только в ярком и благодушном свете.
А вот и Петр, легок на помине. Умытый, причесанный, он появился, улыбаясь тихой своей улыбкой, но в глазах у него при виде незнакомого человека вспыхнул тревожный блеск. «Эка его передряги вымуштровали, — подумал Тихон Трофимович, заметив этот тревожный блеск, — каждого куста боится, еще и оглядывается».
