В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
Но едва он только поднялся с постели, едва сел завтракать, как позвали и властно притянули к себе обыденные дела, отодвигая в сторону предутренний сон.
Спозаранку, как это он всегда делал, заявился Дидигуров и сразу, не тратя времени на лишние слова, начал рассказывать о том, где он побывал, с кем переговорил и где уже по весне можно будет ставить первые молоканки.
— Главное, как я уразумел, надо со старостами вась-вась заиметь, кому потребуется, тому и денежку дать… маленькую, чтобы пошибче разговоры крутили.
— А я совсем, пожалуй, из дела выйду.
Дидигуров даже перестал шоркать подшитыми пимами под столом. Примолкнул, наклонив голову, снизу вверх внимательно разглядывал старинного компаньона. Ждал — чего еще Дюжев отчебучит?
Тот лишь сопел, раздувая широкие ноздри.
Не дождавшись больше от него ни слова, Дидигуров снова зашоркал пимами и взялся выговаривать:
— Лихо ты, Тихон Трофимыч, поворачиваешь.
Тихон Трофимович мотнул головой, будто бык на привязи:
— Отвяжись!
— Ну уж нет, Тихон Трофимыч, не отвяжусь, а привяжусь, пристану, как банный лист к заднему месту, — не стряхнешь и не отцепишь.
— Сказал — отвяжись! Все!
— Да какая тебя муха укусила, что с глузду съехал?!
— Никакая!
— Ладно, ладно, ладненько, — Дидигуров поднялся из-за стола, — я пойду, а ты охолони, подумай. Не барышня ты, а купец именитый! И нечего капризы устраивать!
Легонькой, вьющейся походкой Дидигуров направился к двери и взялся уже за ручку, но вдруг круто развернулся и снова — к столу. И по столешнице — сухоньким кулачком, да с такой силой, что чашки звякнули.
— И вот еще! Чуешь?! — под самый нос Тихону Трофимовичу сунул Дидигуров сердитую дулю и далеко высунутым большим пальцем пошевелил для вящей убедительности: — Вот тебе — выйду!
Двери за ним закрылись с грохотом.
