В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
Деньги мне сунул, сказал, что после еще добавит. Вот они…
Феклуша шагнула к столу и положила на самый краешек два рубля серебром.
— Мог бы и поболе отвалить, — хмыкнул Тихон Трофимович, глядя на деньги, — забери их себе. А что Боровому говорить, мы тебя научим. Ступай, Феклуша, и никому про наш разговор ни слова. И само главно — не бойся, ни един волос с тебя не упадет."
"— Я за себя не боюсь, я за вас и… вот, за Петра Алексеича…
— И за нас не бойся. Ступай.
— Уж простите, Тихон Трофимыч, а деньги я не возьму, нехорошие они…
— Возьми, возьми, разменяй помельче и убогим раздай.
Выпроводив Феклушу, Тихон Трофимович долго молчал и в упор смотрел на Петра. Тот спокойно допивал чай и улыбался.
— Плакать надо, а ты скалишься!
— Рано плакать, Тихон Трофимыч. Это он от боязни, сам боится, больше чем мы.
— Это еще как поглядеть. Ладно. Чего там делали, в Мариинске?
18
До Мариинска, как следовало из рассказа Петра, они не доехали. Верст за тридцать Боровой, который сам правил лошадьми, свернул с тракта в сторону и они по колдобинам и сугробам долго добирались до глухой заимки, притулившейся в распадке на берегу горной речки.
— Исть подай.
Ели в полном молчании, только деревянные ложки постукивали. После ужина баба убрала со стола посуду, постелила гостям на полу в боковой комнате, а сама ушла вместе с хозяином в горницу. Слышно было, как скрипнула деревянная кровать, и все стихло, только в дальнем углу настырно скреблись мыши. Петр лежал с открытыми глазами, смотрел в темный, едва различимый потолок и чутко прислушивался — уснул Боровой или нет? Тот, словно угадав его мысли, закряхтел, переворачиваясь с боку на бок, и утешил:
— Ты почивай, почивай, господин офицер, не опасайся, никто не зарежет.
— Жду, когда сам расскажешь.
— Ты погляди, какой он терпеливый и без любопытства. Дело у нас такое — по снегу, до распутицы, мы сюда со всем припасом должны прибыть.
