В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
В ответ — неразборчивое бурчанье, и снова: — Ворота закрыть! Я неясно сказал?!
Быстрые шаги — и в дом, нагнув в дверях голову, вошел высокий человек в распахнутом полушубке. Шапки у него на голове не было, и длинные волосы вольно торчали во все стороны, как и борода, похожая на растрепанный веник. С правой стороны на висок выползал широкий багровый шрам. Свежий, еще не затянувшийся как следует. Что-то неуловимо знакомое было в этом человеке, но Петр никак не мог вспомнить.
— Встать!"
"Петр неторопливо поднялся.
— Здравия желаю, господин Щербатов. Что, никак не признаете? А мы вас не забыли. И вас помним, и Мещерского, и еще кое-кого. Всех помним! И в любом случае, — приставил револьвер к подбородку Петра, — в любом случае уж для вас-то мы пули не пожалеем. Вы для меня пожалели, а я для вас — нет!
«Никольский?! Не может быть! Неужели тот слизняк, которого я не пристрелил, так разительно изменился?»
— Вижу, что удивлены.
Петр молчал. «Прав Никольский, — думал он, — стрелять надо было, сразу и не задумываясь».
— Я понятно говорю или нет?
Не открывая рта, Петр кивнул головой.
— Где тетрадь Гуттенлохтера? Какой маршрут? Можно ли сплавиться по реке? Когда вы собирались выходить? Вопросы несложные, ответить на них можно без всякого труда.
Петр сел на лавку и вытянул ноги. Снизу вверх посмотрел на Никольского, негромко ответил:
— Стреляй, я смерти не боюсь, я боевой офицер, я каторгу прошел. И ты хочешь меня напугать? Время зря потеряешь. А тетради здесь нет, она в другом месте, и маршрута я не знаю, от меня все скрывали.
