В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
Ну, не будете в дальние извозы ходить, а к станциям-то все равно подъезжать надо, к каждой деревне рельсу не положишь.
— Ну уж нет, Тихон Трофимыч, — резонно возразил Иван Зулин, — это уж другой коленкор будет, а наш, ямщицкий, похоже, рвется…
— Да погоди ты помирать раньше времени, — успокаивал его Дюжев, — вот когда развидняется, тогда и горевать станем. А может, радоваться…"
"Иван с Захаром выпили еще винца, покряхтели, не прикасаясь к угощениям, и ушли в тревоге.
— Все теперь зашевелится, — потирал руки Дидигуров, — попомни мое слово — наше маслице со свистом полетит.
Для радости у Дидигурова были все основания: первые молоканки, на которых установили сепараторы, полученные из Дании, поначалу лихорадило, никак не могли приноровиться: то молоко грязное сдавали, то сроки не могли угадать и масло никак не хотело сбиваться, выходило жидким, но со временем все налаживалось, вкатывалось в нужную колею, и вот уже первые партии маслица, как любил говорить Дидигуров, были отправлены на ярмарки и там их не просто купили, а с руками, как опять же любил говорить Дидигуров, оторвали.
Он и сейчас, сидя за столом, вполуха слушал бодрый голосок Дидигурова, иногда рассеянно кивал головой, а сам думал совсем о другом и мысли его были далеко-далеко — в Нерчинске. Полгода назад добралась оттуда до Тихона Трофимовича последняя весточка: Петра выпустили из каторги и определили на поселение, они сняли с Феклушей домик и теперь ждут не дождутся ответа на прошение, чтобы разрешили отбывать поселение в Томской губернии.
