В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
Через распахнутые двери виделось с улицы мерцание свечей, доносились голоса певчих, приглушенные людским шорохом.
Каждому, кто пришел сюда, истово верилось, что рядом стоит незримый Николай-Чудотворец — мужицкий Бог, который не покинет и обережет в любом деле: в землепашеском, ямщицком и торговом. Ему молились, его просили, чтобы послал удачу.
Колокольный звон улетал за околицу и терялся в снежных полях посреди березовых колков, обнесенных кружевами просвечивающегося инея. Проникал в глубину земной стыни, обогревал корни ржи, наделял их родящей силой.
Все, что было в самой Шадре: многие люди, дома, торговые ряды, сани и лошади; все, что было за ее пределами: поля, увалы, иззубренная гряда тайги — все овевалось звоном, словно живым голосом. Он без препятствия входил в душу, и рука сама вздымалась, прикасаясь ко лбу троеперстием. Губы шептали: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй…»
После службы народ скатился с церковного пригорка вниз, на площадь посредине Шадры, и площадь зашевелилась, загомонила, покупая и продавая, споря и торгуясь, а при ловком случае, под шумок, объегоривая.
Торговля у Дюжева катилась, как по маслу. Товары, доставленные из Ирбита в Томск, а из Томска лихими Зулиными — в Шадру, шли нарасхват. Брали мануфактуру и скобянку, чай и посуду, а больше всего жаловали мужики вниманием железные плуги — их разобрали еще до обеда. Вахрамеев и приказчики из томских дюжевских магазинов сбивались с ног. На морозе от них пар валил. Сам Тихон Трофимович, скрывая радость и нагоняя на лицо суровость, прохаживался вдоль рядов, заводил разговоры со знакомцами и собирался уже прогуляться по ярмарке, как тут объявился Васька.
— Тихон Трофимыч, дело у меня есть!
— Ну! — ухмыльнулся Дюжев. — А мы хотели в пим насрать да за тобой послать.
— А я сам явился! — не обиделся Васька. — Дело-то… Игреньку нашего шадринские обидели.
— Он чо — девка? «Обидели…»
— Смеются, Тихон Трофимыч. Там у их два конишки дохленьких, хвалятся, что обскачут.
— Кто хвалится-то — конишки? — похохатывал над разгоряченным работником Дюжев.
— Шадрински хвалятся. Дюжевский жеребец, смеются, в хозяина весь, задышливый.
— Ну-у-у… — посуровел Дюжев, и добродушие с его лица как водой смыло.
— Ага! Так и смеются, — подтвердил Васька.
— Поехали! — Дюжев сердито шагнул к кошевке.
