В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
И когда Тихон Трофимович увидел их всех разом, на сердце у него сделалось легче, он привычно и горделиво вскинул голову, сурово, по-хозяйски, обвел взглядом просторный двор: все ли в порядке, нет ли какой порухи? Но взгляд ни на чем не остановился и никакой порухи не отыскал. Ну и ладно, слава богу.
— Заждались мы тебя, Тихон Трофимыч, заждались, — выговаривала-напевала Степановна. — Уехал и глаз не кажешь, а мы тут тебя каждый день вспоминаем. Тюрин каждое утро выглядыват — приехал ли? Кака-то больша нужда у него к тебе.
— Посылай, — разрешил Тихон Трофимович, зная, что староста Огневой Заимки по пустяшному делу зря бегать не станет, даже и к самому Дюжеву. Феклуша, легка на ногу, не дожидаясь, чтобы ее по второму разу просили, выскользнула в ворота.
Тихон Трофимович ополоснулся, смывая с себя дорожную грязь, сел за стол, уставленный разносолами Степановны, но едва только принялся за обед, как подоспел Тюрин. Спешил староста, даже запыхался.
— Хлеб-соль, Тихон Трофимыч!
— С нами обедать.
— Да я не на обед торопился.
— Теперь уж, коль пришел, дело не убежит. Присаживайся.
К столу Тюрин присел, но к разносолам не притрагивался. И Дюжев, глядя на него, отложил ложку в сторону.
— Выкладывай, с чем пришел.
— Добрых известиев не принес, Тихон Трофимыч. Одне худые, про них и разговор имею.
— Да я уж знаю о пожаре.
— Пожар — одно, а я — про другое.
— Давай про другое.
Тюрин разгладил широкую, во всю грудь, бороду, кашлянул, собираясь с мыслями, и вдруг неожиданно спросил:
— А где твой новый работник, Тихон Трофимыч?
Изворачиваться, наводить тень на плетень Дюжев не стал.
— Сбег мой работник. Куда — не ведаю."
"— Не было заботы — купили порося… — Тюрин вздохнул, поерзал на стуле и надолго замолчал.
