Дэн проснулся рано утром, в голове витали стихотворения Бродского — именно с четвертой строчки: "пули, разучившиеся петь". Он не знал, где нашел эти строки, но их словно подсказала его страх перед бойцами на рассвете. Весь день он цеплялся за жизнь, надеясь просто выжить в этом мире вечного и жестокого сражения....
Да, время беспощадно, но и она не сдалась!
- Дорогая, к тебе гости, - сказала бабушка, и отошла в сторону, пропуская вперед отца.
Виктория не знала, чем так провинился перед ней отец, но каждый раз, когда он смотрел на неё, глаза его наполнялись слезами. И кроме такой естественной при взгляде на больного ребенка боли, она видела в них что-то еще. Сожаление? Безысходность? Она не любила приездов отца именно из-за этих, пронизывающих её своей безнадёжностью, глаз. Но сегодня она ждала его не как неизбежное зло, сегодня она была ему искренне рада – он привел Его.
- Виктория, это Дэн Майер, мой коллега, я тебе про него немного рассказывал, - сказал, наконец отец.
И Дэн вышел у него из-за спины и искренне и открыто улыбнулся.
- Очень рад познакомиться!
Невозможно было не ответить на эту улыбку.
- Какой сегодня удивительно солнечный день, - воскликнула бабушка, глядя в окно. Но Виктория знала, что ее Солнце стояло сейчас в центре этой комнаты, и вся туманная галактика оставшейся жизни Виктории сейчас изменяла свой курс и закручивалась по спирали вокруг ставшего единственным для нее источника тепла и света.
Виктория только улыбнулась. Она не хотела портить момент звуками своего начавшего пропадать и скрипеть голоса.
- Прости, что побеспокоил, - извинился гость, и промолчать уже было невежливо.
- Ничего, - сказала она тихо, - У нас и так слишком редко бывают гости.
Бабушка сокрушенно покачала головой, но её видела только Виктория. Да, Виктория ненавидела гостей, и под любыми предлогами избегала их появления в этом доме, чем доставляла близким немало хлопот, но, в конце концов, говорить об этом в присутствии гостей даже умирающим девушкам невежливо.
- Что читаешь? – спросил Дэн, обратив внимание на книгу.
- А, это, - она закрыла книгу, повернув ее невнятной обложкой к себе, - Какая-то муть. Я давно заметила, как только отмечено какой-нибудь наградой – лучше даже не открывать. Вот это, например, Пулитцеровская премия.
- Понимаю. Это что-то типа высокой кухни для гурманов. Вычурно, с претензией, но совершенно несъедобно, - улыбнулся он, подходя ближе и засовывая руки в карманы. Солнце светило прямо ему в глаза, он щурился.
- Да. Или как интерьер жилища какого-нибудь именитого дизайнера. То весь дом изнутри листовым железом отделан, то лестница из штабелированного стекла, - поддержала Виктория, стараясь говорить чуть громче и понимая, что ее голос с этим справляется.
