Она сидела в чарах иллюзии, созданной для нее, ощущая скованность в этом мире из плоти и крови. Прозрачная и невесома, она могла проникнуть в любую вещь — от груши до величавого здания, но ее радость ограничивалась формой этого предмета. Вокруг нее простирался бесконечный дворец, разбитый на четыре части, каждая из которых была посвящена одному из четырех божеств....
Агата только в недоумении развела руками.
Они дождались и повариху, и доктора, что она привела, и второго доктора, что привёл первый, и даже целого консилиума докторов, которые сновали туда-сюда, строя одну за другой нелепые догадки. И поняли одно: никогда ещё умершие алисанги не падали в обморок, тем более такой глубокий.
— А он заметно приуныл с той поры, как она слегла, — заметила Агата, сидя рядом с Беатой под Деревом, имея в виду горбуна.
— Как ты думаешь, он настоящий Парацельс? – задала встречный вопрос подруга.
— Мы же прочитали о нём всё, что смогли найти, — ответила Агата.
— Но это ни на шаг не приблизило нас к ответу, — констатировала факт Беата. — Он странный. И ведёт себя странно. И разговаривает странно. И он может быть кем угодно на самом деле.
— Да, даже самим великим Парацельсом, — улыбнулась Агата.
— Жаль, что он никого не пускает в свою комнату. И жаль, что Анна так и не пришла в себя до сих пор. Она, наверняка, знает о нём всё, — вздохнула Беата. — Зато я узнала, откуда знает её наша повариха!
— Правда? – удивилась Агата, — И откуда?
— Раньше она работала экономкой в доме её родителей.
— Чью? Поварихину?
— Нет, мать Анны Гард? – ответила Беата. — Елизавету Витольдовну Гард-Ямполькую. Старая карга припералась проведать дочь пару дней назад.
— Неужели? – удивилась Агата.
— О, да! – вздохнула Беата. — И встретила на пороге Янину.
— Янину? – не поняла Агата."
"— Да, нашу повариху зовут Янина. По крайней мере, она к ней обратилась именно так.
— Да, она всегда была ко мне добра и внимательна, — подтвердила Агата.
— А ещё у неё остался сын, — сказала Беата тихо-тихо и первый раз не улыбнулась, — он был совсем маленьким, когда она умерла.
— Бедный мальчик, — посочувствовала Агата.
— Да, но он уже давно вырос. Ему двадцать четыре, как и моей дочери, — продолжала она, смотря в пол.
