Она сидела в чарах иллюзии, созданной для нее, ощущая скованность в этом мире из плоти и крови. Прозрачная и невесома, она могла проникнуть в любую вещь — от груши до величавого здания, но ее радость ограничивалась формой этого предмета. Вокруг нее простирался бесконечный дворец, разбитый на четыре части, каждая из которых была посвящена одному из четырех божеств....
Он ни в чём не был уверен, он начал бояться делать что-то не подумав, и первый раз за свою жизнь он решил, что к следующему разговору с Магистром он должен подготовиться. Подготовиться настолько тщательно, насколько сможет и даже лучше. И он посвятит этому все силы и время, что у него есть.
Физически он тоже чувствовал себя не в форме — он сто лет не был в спортзале, он забыл, когда брал в руки пневматическое ружье, он, наверно, подтянуться не сможет больше десяти раз. Но сейчас заходить в спортзал он не стал – были дела важнее.
Гудки шли, но она не ответила. Опять не ответила. Как обычно, не ответила. Он хотел узнать у Арсения стоит ли ему к ней идти, но передумал.
— Ева, — позвал он, неловко переминаясь с ноги на ногу в её прихожей. — Ева! Ты дома?
И не дождавшись ответа, вошёл в комнату. И тут же замер на пороге. Он ожидал увидеть в её глазах всё что угодно — злость, ненависть, презрение, разочарование. И он упал бы на колени и молча слушал всё, что она скажет, лишь бы только слышать её голос. Но на то, что он увидел, он не знал, как реагировать.
Она стояла в дверях кухни, прижав к груди руки, и в глазах её был страх. Нет, не страх, ужас. Он шевельнулся, и она выставила вперёд руку, предостерегая его сделать ещё хоть один шаг ближе, и беззвучно открывала рот, словно разучилась говорить.
— С—стой! Стой, где стоишь! – наконец, заикаясь, сказала она, и рука её стряслась.
— Ева, это я, не бойся! – он поднял руки, словно она держала его на мушке. — Я клянусь, я не подойду к тебе ближе ни на один шаг, только выслушай меня, — сказал он как можно спокойнее.
Она опустила руку, но всё ещё часто дышала.
— Говори, что хотел и уходи, — сказала она, вжавшись в дверной косяк, словно он мог её защитить от того, чего она боялась.
И он не знал, что сказать, он забыл, что хотел сказать, он не мог вспомнить ни одной фразы, которые крутились у него в голове все бесконечные пять дней без неё. Он смотрел в её испуганные, но всё ещё такие любимые глаза и не видел ничего, что было в них ещё совсем недавно — теплоты, нежности, заботы, лукавых искорок и бесконечной как синее море, что плескалось в её глазах, любви.
