В гуще рутинных повседневностей кухни один случай превращается в трагедию. Упасть может даже обычный крючок, но вот что происходит дальше — это история о тщетной эмиграции и томительном ожидании вдали от родного места. Внутри закрученная напряженность дыханий переплетается с холодом незримого прошлого, создавая атмосферу загадочности и предательства....
Наверное, он сидел один в своем бомбоубежище, и ему, как и мне, некого было стыдиться.
— Тебе есть где спать сегодня? — спросила я растроганно. — Приходи к нам спать.
— Спасибо, не беспокойся, — сказал он, судя по звукам, высмаркиваясь. — На сегодня меня берет к себе Мара Друк…
И после крошечной паузы добавил:
— Ничего, все наладится… Все наладится, к чертовой матери!
Я вышла на балкон. Внизу по зеленому косогору бродил чокнутый Левин папа в противогазе. Я узнала его по дырчатой авоське в руке.
— Из России?"
"— Леву Рубинчика знаете? — продолжала я, перегнувшись через перила.
Он растерялся было, но тут же встрепенулся и радостно крикнул:
— Я его па-а-па!
В который раз опускающееся куда-то за наш дом солнце залило диковато-розовым светом белый камень домов, и вся гигантская панорама города заскользила, побежала под тенями сквозных бегущих облаков.
Вдали темнел зелеными склонами рамотский лес, торчала башня отеля «Хилтон», левее на горизонте округло лежала Масличная гора с карандашиком монастыря.
И я вдруг почувствовала минуту, то самое заветное мгновение, когда удобно обратиться…
Я проглотила слюну и заискивающе пробормотала куда-то в сторону Иорданских гор: «Господи!..»
И замолчала… Собственно, мне нечего было Ему сказать. Суетливо объяснять ситуацию, которую Он вроде и сам должен видеть? Как профессиональный литератор, я знала, что подобные вещи недопустимы.
Вдруг вспомнила, как из окна автобуса Тель-Авив — Иерусалим увидела паровозик, к которому был прицеплен один-единственный вагон, — с моста этот смешной состав казался игрушечным и так бойко мчал по рельсам.
— Господи, — проговорила я, — Ты вывел меня из гигантской державы, по которой днем и ночью грохотали огромные поезда.
«Ну, это, положим, ты врешь, — возразил кто-то внутри меня. — Дети, положим, не голодают…»
— Это я вру, Господи!! — торопливо перебила я себя. — Дети не голодают… а просто… просто… дай заработать!
«О!» — произнес кто-то внутри меня удовлетворенно, и я сама почувствовала, что это «о!» — то, что надо, что это, по крайней мере, честно.
