Размышление о феномене эмиграции как историческом явлении, его романтизации в культуре и реальных испытаниях, которые переживают люди, покидающие родину. Автор исследует психологический и судьбоносный аспект вынужденного изгнания, обращаясь к знаковым фигурам русской эмиграции.
— Малик Азизов… — читала Анжела на обороте очередной фотографии. — Как тебе этот, в фуражке?
Я пожимала плечами.
— Симпатичный, нет?
— Просто симпатяга! — встревала Фаня Моисеевна.
Анжела смешивала карточки на столе, выкладывала их крестом, выхватывая одну, другую…
— Вот этот… Турсун Маликов… как тебе?
Я тяжело молчала. Все эти претенденты на главную роль в фильме были похожи на моих пастухов из Института культуры.
— Что-то в нем есть… — задумчиво тянула Анжела, то отодвигая фото подальше от глаз, то приближая.
— Есть, определенно есть! — энергично кивала Фаня Моисеевна, закуривая тонкую сигарету. — Этакая чертовщинка!
— Боюсь, никто, кроме Маратика, не даст образ… — вздыхала Анжела.
— Только Маратик! — отзывалась Фаня Моисеевна.
— Да, но как его уговорить! — восклицала Анжела в отчаянии.
Она любила своего ребенка любовью, испепеляющей всякие разумные чувства, исключающей нормальные родственные отношения. Из их жизни, казалось, выпал важнейший эмоциональный спектр — отношения на равных. Мать либо заискивала перед сыном, либо наскакивала на него кошкой со вздыбленной шерстью, и тогда они оскорбляли друг друга безудержно, исступленно.
Разумеется, он был смыслом ее существования.
Разумеется, все линии ее жизни сходились в этой истеричной любви.
Разумеется, моя незадачливая повесть была выбрана ею именно потому, что пришло время воплотить ее божка на экране.
Когда несколько лет спустя, уже в Москве, меня догнала весть о гибели Маратика в автомобильной катастрофе (ах, он всегда без разрешения брал отцовскую машину, и бессильная мать всегда истерично пыталась препятствовать этому!), я даже зажмурилась от боли и трусости, не в силах и на секунду представить себе лицо этой женщины.
* * *Из Москвы Анжела выписала для будущего фильма оператора и художника.
Хлыщеватые, оба какие-то подростковатые, друг к другу они обращались: Стасик и Вячик — и нежнейшим образом дружили семьями лет уже двадцать.
У одного были жена и сын, у другого — жена и дочь, и оба о женах друг друга как-то перекрестно упоминали ласкательно: «Танюша», «Оленька»…
Они постоянно менялись заграничными панамками, курточками и маечками. Я не удивилась бы, если б узнала, что эти ребята живут в одном номере и спят валетом, — это вполне бы вписывалось в их сдвоенный образ. Да если б и не валетом, — тоже не удивилась бы.
Анжела очень гордилась тем, что ей удалось залучить в Ташкент профессионалов такого класса.
