Автор
В конце последнего экзамена я жажду показать ему свою зачетку — так недостаточно круто для моих подруг с машинами. Половину года назад мы поспорили: кто из нас раньше закончит первый курс и получит машину. Я на самокате, а они уже в других автозависимых мирах. У меня всего восемнадцать — время для динамичных преобразований еще есть....
— Нет, не жаль, — тихо отрицаю и вдруг осознаю — ему ведь действительно не жаль, просто… — Тебе это просто невыгодно, я права?
— Алиса, не неси чуши. Думаешь, что я желаю тебе зла? Я люблю тебя. Ты — моя единственная дочь. Наследница.
— Когда ты кого-то любишь, так не поступаешь.
— А как я поступил, Алиса?
— От того, что ты будешь произносить мое имя чаще, я тебе не поверю.
— Так как я поступил? Ты его хотела — ты его получила.
— Я хотела, чтобы меня любили, — говорю совсем тихо — это сложное признание, которое и сказать то неожиданно сложно, но отец лишь холодно усмехается.
— Прости, но любовь даже я не смогу для тебя купить.
Удар ниже пояса. Он не отрицает, не за чем, он бьет меня по больному и безжалостно, так что я почти задыхаюсь. И от злости вдруг выпаливаю…
— А что ты тогда можешь, а?!
— Все остальное.
— Я хочу, чтобы эта шлюха сдохла. Это можешь?!
Олег резко подается вперед — еще один шрам. Он готов меня на месте разорвать за свою потаскуху, и я, клянусь, запомню этот миг навсегда, пусть и зафиксировала его исключительно боковым зрением.
— Так как? Сделаешь?
— Не думаю, что ты действительно этого хочешь, доченька. Ты же не такая…
Бла-бла-бла. Ты не такая, ждешь трамвая. Да. Они как-то повязаны…интересно…
— Я хочу развода.
— Брак — это не игрушка, Алиса. Сегодня захотела, завтра расхотела.
— Это ненастоящий брак, так что…
— Штамп в паспорте стоит? Значит настоящий.
— Ты чертов лицемер…
— Что ты сказала?!
— Я знаю, что ты делаешь в своем кабинете! — не выдерживаю и ору, резко подняв глаза и роняя слезы, — Я все знаю, ты понял?! Как ты смеешь говорить мне про любовь?! Про семью?! Ты…
— Закрой свой рот, глупая девчонка!
Отец перебивает грубо, уперев в меня указательный палец, а я тут же упираю взгляд в скатерть, потому что боюсь смотреть на него сейчас, словно если продолжу, он меня в камень превратит.
Больше он не орет, конечно, но переходит на другой уровень злости — говорит тихо, угрожающе и так, что будто все тело разом сковывает."
"— …Ты больше никогда не посмеешь поднять эту тему. Она тебя не касается, соплячка чертова. И ты зарубишь на своем носу — будет так, как я сказал, а я сказал — никакого развода.
