Обнимает и прижимается.
– Ты дрожишь… – озвучиваю зачем-то.
– Ты тоже, – будто бы защищается она.
– Хах… Да, у меня от тебя пиздец какие судороги. Скоро эпилепсия разовьется.
– Ян… – осуждает мои тупые шутки Ю. И все-таки смеется. – Я могу тебя спасти?
– Только ты и можешь, зай.
– Что же мне для этого нужно сделать? – интересуется, возобновляя зрительный контакт и краснея."
"А я смотрю ей в глаза и понять пытаюсь: кажется мне, или они реально стали темнее? Пока я хватаюсь за разбегающиеся мысли, зрачки Юнии расплываются, заполняя едва ли не всю радужку глаз, так и не дав мне возможности определиться.
Наклоняясь, прохожусь губами по коже у ее ушка.
– Если я скажу, ты испугаешься и убежишь.
Это вроде как шутка, и то Ю вздрагивает.
– Ты нашел этого человека? – переводит тему резко.
– Да, – отвечаю коротко.
Не только потому, что разбит ее «задней», но и потому что по делу отца стараюсь особо не распространяться. Сказал ей вчера, куда еду, только чтобы объяснить, почему не можем вечером встретиться. Не хотел, чтобы накручивала себя какими-то глупостями.
– Узнал что-то новое?
– Угу.
– А что именно, не расскажешь? Не хочешь делиться? – догадывается Ю.
И отчего-то расстраивается.
Мать вашу…
Нахожу ее кисть. Сжимая, поглаживаю внутреннюю часть ладони.
– Не то чтобы не хочу. Просто не готов, зай.
– Мм-м… Ни с кем не готов? Или только со мной?
– Ни с кем, да… Но с тобой особенно.
Вроде действую открыто и вместе с тем деликатно, но замечаю, что вновь ее обижаю.
– Потому что не важны мои мысли и чувства?
– Как раз потому что важны, Ю, – толкаю с дурацким нервным смешком. Снова обнимаю, чтобы притянуть к груди и иметь возможность перевести дыхание. – Очень важны. Клянусь, зай.
Она гладит меня по спине. И это простое действие вдруг заставляет меня зажмуриться и прекратить дышать. А спустя пару секунд начать вентилировать воздух часто, шумно и отрывисто.
– Хорошо, Ян. Я понимаю тебя, – шепчет Юния. – Пусть дело твоего папы поскорее возобновят, и… Дай Бог, чтобы все решилось в его пользу.
Я не отвечаю. И, вероятно, грубовато обрываю Ю, когда отстраняюсь. Стискивая челюсти, молча тяну ее в аудиторию.
Ненавижу жалость. А в тоне Филатовой именно она и прозвучала.
До сих пор не знаю, что она думает об аресте моего отца. Считает ли она его виновным? Верит ли тому, что ей внушили родители и общественность? Меня это, безусловно, нехило парит.
Но…
Спрашивать я, блядь, стремаюсь.
Надо бы заговорить, перебить эту горечь и сгладить свое собственное поведение. Но до самой парты Ю я не могу выдавить ни слова. Выпуская ее руку, прячу ладони в карманы спортивных брюк. Усиленно смотрю в надежде, что она замнет эту размолвку.