В холодных лабиринтах Минска он чувствует себя незнакомым гостьем. Жизнь, казалось бы, сворачивается вокруг него, а мысли бьются о стену решимости. Куда ни шло — враги идут на новый шаг, будто сглаженные струны скрипки. Эта книга держит сердце за горло, пока не разгадаешь тайну его присутствия в столице....
Я совершенно перестал бояться за свою жизнь. Ее ценность съежилась до совсем незначительных размеров. Зато в душе холодным комом засел страх — даже не страх, а животный ужас перед тем, что мы можем сдать Москву. И он толкал меня снова вперед — под обстрелы, на передовую. Нельзя сдать столицу. Нельзя!..
К концу ноября немцы вышли на расстояние меньше тридцати километров от Москвы и уже могли увидеть колокольню Ивана Великого в бинокль. Они форсировали канал Москва — Волга — последнее крупное препятствие перед столицей.
А передо мной опять — дороги, траншеи, перелески. Заградмероприятия. Сбор оперативной информации.
Вести оперативную работу в таких условиях — это адский труд. Не успеваешь завербовать агента, а его уже убили — вербуй нового. Взял подписку о сотрудничестве с нового завербованного — и едешь дальше. И никуда не денешься, агентура — наши глаза и уши. А еще — разговоры с людьми, от которых на передовой я порой получал информации больше, чем из агентурных донесений.
По полученной информации мною готовились докладные на имя начальника Особого отдела фронта. Принимались меры. Иногда летели головы. А другие буйные головушки порой мне приходилось спасать.
В тот день меня занесло в полк, державший оборону рядом с берегом реки с ничего не значащим и мало кому знакомым названием. Закрепились вроде крепко, но силы таяли, а помощи все не было.
На передовой, в траншеях народ был усталый, измотанный до последней стадии и озлобленный.
Тут и шепнул мне агент, которого я завербовал две недели назад, что сейчас полковой особист перед строем расстреливает пулеметчика Сидора Заречного. А мужик геройский, позавчера роту спас, когда немец в атаку пошел. Если бы не его точная стрельба, прорвали бы гансы оборону. Он последний человек, которого в симпатиях к немцу и трусости упрекнешь.
Народ здесь был войной закаленный, немца ненавидящий, так что над этими листовками только смеялись. А чаще на самокрутки использовали. Вот и застукал политработник из дивизии пулеметчика с этой листовкой, на которую тот уже табачок насыпал. Шум, гам, появился особист — такой ершистый, молодой и сильно строгий.
