Автор
Новая эпоха Петербурга открывается. Книга "Юность Барона" – это штрихи к портрету одного из самых загадочных персонажей того времени: бандитского Барона, которого автор описывает как человека, чьи судьбы и пути отражают главные треволнения эпохи. Эта история приглашает в мир таинственных встреч, сомнений и решительных шагов, где все кажется предопределенным, но есть шанс на изменение....
Вот именно после той, третьей, состоявшейся вскоре после первомайского праздника, ознаменовавшегося нежданным природным катаклизмом[23], окончательно и безоговорочно очарованный Еленой Кудрявцев, наконец, решился…
– …Уффф! Голова кругом идет! Столько всего увидел!
– А ведь мы с вами, Володя, за эти три посещения даже и половины основной экспозиции не посмотрели.
– Не может быть? Даже половины?
– Какой вы смешной. Интересно, что вы скажете, когда попадете в Эрмитаж? Вот там голова не кругом – кругами пойдет.
Они вышли из служебного подъезда и направились на круг площади Искусств, что в ту пору еще не была увенчана «открыточным» Пушкиным работы скульптора Аникушина и по привычке продолжала именоваться ленинградцами площадью Лассаля.
– Интересная все-таки у вас профессия. Каждый день среди картин, статуй и прочей красоты.
– Похоже, Володя, вы нас со смотрителями залов путаете.
– То есть?
– Обыкновенно на работе я дальше запасников и нашей с Люськой каморки не выбираюсь.
– Да вы что?! Не может быть!
– Именно.
– Например?
– Например, писать, согласно спущенного плана, псевдонаучное исследование на тему: «Увязка данных экспериментального изучения цветоформенного образа в процессе восприятия и данных цветоформенного анализа устойчивых образов в живописи с социологией как метод в подходе к марксистскому искусствоведению».
– Ни фига себе! Ой, извините!
– Ничего страшного.
– Я такое не то что написать, выговорить не смогу.
– Вот видите. Не все у нас так просто. К сожалению.
– Елена, а… а можно просьбу?
– Пожалуйста.
– А две?
Елена задорно рассмеялась:
– Как любил в подобных случаях выражаться мой отец: «Ты, бабка, пеки блины. А мука будет».
– Странно.
– Почему?
– Как-то не бьется, не стыкуется подобное выражение с профессором.
– Отчего же? Папа очень любил народные русские поговорки, знал их великое множество. Самое забавное, что некогда его пристрастил к ним самый натуральный швед.
– Что за швед?
– Вильгельм Наполеонович Гартевельд. Был такой композитор. Не слышали?
– Нет.
– Потрясающий человек. Швед, который настолько влюбился в Россию и в русскую культуру, что переселился к нам и прожил здесь почти сорок лет. Сочинял музыку на стихи русских поэтов, ездил в этнографические экспедиции, где записывал песни тюрьмы и каторги. Как раз в одну из таких поездок по Сибири, в Тобольске, они с папой и познакомились.
