Автор
Дрожащие ручки Шурки и ее соседки в морозы заставляют дочь Аннушку соблюдать тишину. Комната наполнена шепотом матери и криками Аннушки, прерываемыми только сонными вздохами. Власть материнских предписаний не позволяет девочке отвлечься от серых дней зимы в окружении родных лиц и теплого пледа....
– Так уж заканчивай, коли начала!
– Когда проснулась я, в кровати-то, чувствую прямо горю вся, сердце так и бьётся в груди, надо думаю водички выпить, начала я с кровати вставать, а в руке у меня что-то есть, я пальцы разжала, а там, Евдокия, обрывочек голубенький… Тот самый знать, от пояса.
Евдокия смотрела на подругу круглыми глазами, не находя слов.
– То-то и оно, – вздохнула Степановна, – Я и людям сказать боюсь, решат, что выдумала, для гордости своей и важности, или головой попуталась, а это всё чистая правда.
Пока ехала Степановна в обратный путь, всё перебирала в голове разговор с утренним попутчиком, сравнивая его мысленно со своим сыном, который уже несколько лет не навещал мать. И снова материнское любящее сердце находило ему оправдания и тешило себя тем, что уж в следующее лето непременно приедет Павлуша, с женой и сыновьями, может и на всё лето.
Прошло несколько дней, Степановна закончила свою работу, с любовью положила она Образ Казанской Божией Материна полку шкафа, для того, чтобы завтра передать его в дар сельскому храму, с которым, и в котором, прошла вся её долгая жизнь.
Небо заносило тяжёлыми, нависшими над землёю тучами, за деревней было уже совсем темно, солнце померкло, будто резко наступила ночь, молнии рассекали небесный свод широкими зигзагами, ветер ворошил на лугах стога сена, поднимал пыль на дороге, гудел в листве берёз, росших вдоль улицы, тряс их ветви с такой силой, словно намеревался выдрать деревья вместе с корнями. Во дворах завыли собаки, пастух Михаил спешно гнал стадо в деревню, погоняя коров, щёлкая хлыстом по дороге и покрикивая.
"Степановна остановилась, глядя на небо, что-то неведомое тревожило её сердце, предчувствие того, что эта гроза несёт с собой нечто особенное, доброе ли страшное ли, она не понимала, но ясно чувствовала внутри неиспытанную доселе торжественность, словно перед чем-то великим, таким, что изменит, перевернёт всё её существо.
