Я не знал русалочьего языка, но почему-то думал, что мы найдём общий язык, а потому, склонившись ниже, принялся жестикулировать, объясняясь на глухонемом языке и задавая вопрос про корабль. Девушка на миг задумалась, а затем стала с готовностью объясняться в ответ, рассказывая, что видела одного светлого на похожем корабле почти семь восходов назад. Сказала, что он был очень странным, но вполне прилично вёл себя. Когда я спросил, не знает ли она, не тритоны ли забрали людей с корабля, она лишь развела руками, растопырив пальчики, меж которыми протянулись слегка прозрачные перепонки. Помахав мне рукой, русалка взмахнула напоследок хвостом и ушла в глубины вод. “Видимо, они охраняют этот путь, - пронеслось в моей голове, и я задумчиво прикусил губу, подперев подбородок рукой”. Ещё несколько месяцев назад, если бы мне сказали про встречу с русалкой и то, что я буду спокойно с ней общаться, я бы махнул рукой, а теперь это казалось для меня обыденностью - словно я этим уже занимался и просто повторял свою рутинную работу.
К вечеру меня сморил сон, и я вернулся в кровать к брату, который спал, как убитый, а я не противился - ему нужно было восстанавливаться после всех бесконечных потрахулек, да сражений. Впрочем, даже когда я проснулся утром, он спал. А впереди, когда я вышел на палубу, засиял Анкоридж, и я вернулся будить его, который долго ворчал на меня, а затем с ласковой улыбкой коснулся своими губами моих, приветствуя и лаская. Чуть мурлыкнув, я слегка сжал его член, сквозь ткань белья, а затем проворно выскользнул из объятий. Переодевшись и схватив свой рюкзак, я снова вышел на палубу, оглядываясь кругом и всё равно чувствуя, как здесь холодно и неприятно. Температура явно едва переваливала за шесть градусов, но я надеялся, что ближе к полудню станет теплее. И я не ошибся.
После того, как мы с Виктором позавтракали и прогулялись по городу, прижимаясь друг к другу и издеваясь над стуком зубов, температура поднялась аж до семнадцати градусов, а потому мне стало легче, но толстовку я так и не снял. Голос же Павшего с каждым днём становился всё громче, и он всё настойчивей шептал мне на ухо всякие гадости про Виктора и подталкивал на то, чтобы я поскорее свернул ему шею. Списывая это всё на ревность, я терял драгоценные часы и минуты. Ночью я и вовсе не вылезал из-под одеяла, прижимаясь к брату и подсовывая ладони ему под бок, а ступни грея между его бёдер, на что он фыркал и поругивался, называя меня лягушонком. Мне казалось, что это путешествие компенсирует все те годы, что я сидел дома и редко выбирался с матерью и Джинджером на озеро Тахо.
На утро же, поймав мужчину-таксиста, Виктор усадил меня, сонного, вместе с тёплым фастфудом на заднее сидение, а сам уселся рядом с водителем.