Да-да, посреди льдин и лютого холода, мне пришлось очаровать дедка, раздеться и нырнуть в пучину. В первые секунды мне показалось, что даже вампирские силы не смогут выдержать такие холод и давление, но становилось легче. Было темно, холодно. Страшно. Руки и ноги сводило судорогой, мозги готовы были лопнуть, от голода я готов был потерять сознание или накинуться на первую попавшуюся рыбину и разорвать прямо так, сырой. Время тянулось, давило, я не знал, где нахожусь и как долго мне ещё надо погружаться вниз. А дна всё не было, и какая-то трусливая надежда появлялась — а вдруг всё же умер? Я струсил тогда, Льюис, мой дорогой, потерял себя, на время потерял разум и хотел лишь есть и выбраться на воздух, в тепло, подальше от всего этого. Хуже всего был голод — клыки так безумно сильно давили, доставляли ужасную боль, впивались в язык, и тогда, когда я уже едва не начал жрать себя самого в этом холоде и темноте, увидел его. Или скорее почувствовал, как природная тьма расходится в стороны, а он излучается свою собственную, дарит прозрение и в то же время не даёт разглядеть что либо. А когда я наконец ухватился за рукоять, появились они — ринулись со всех сторон, защищая своё сокровище. Как сладка была их холодная, особенная кровь. Русалки и тритоны, потерявшие свою суть рядом с этим мечом, пытались убить меня, бессовестного грабителя. Но я был так ужасно голоден, что не побрезговал их полумёртвой кровью, раздирал их глотки, грудные клетки, выпивал нектар из самых сердец. Многие бросились прочь, и лишь один из них, огромный, бледный, с зеленовато-белыми волосами, сияющими в темноте, как и глаза без зрачков, тритон, бросился на меня тогда, когда я упивался очередной жертвой. Полоснул по лицу столь резко, что я даже не понял, что произошло. Опьянел от крови, забыл, что есть что. Тогда мне казалось забавным то, как он корчится и извивается в воде, пытаясь собрать свои кишки — Саиль сама решила, что нужно в это мгновение, направила мою руку. Как поднимался на поверхность — не помню. Помню лишь, что, когда взобрался на борт, и воздух обжёг кожу, кричал от боли, вопил и даже плакал. Как ребёнок, свернувшись на дне этой задрипанной шхуны — соль разъедала лицо и глаза, особенно… рану. Дед что-то лопотал надо мной, вскоре взревел мотор, а я подвывал с ним в унисон, прижимая к себе Саиль. Нет, мне никогда не держать её в руках. Если кому-то, то только тебе, Льюис. Мой король."
"Рана теперь была закрыта, я её заботливо перевязал и теперь глядел на вампира, что с такой неохотой и в то же время упоением рассказывал о своём совершенно не радужном погружении за мечом, который, как оказалось, обладает собственным разумом.