Автор
В глубинах Олимпа ждут каникулы самый могучий бог и его верный советник. Главные герои, под ударами шутовского закона Рандома, пытаются выжить в этом мире без порядка и справедливости. Судьба каждого зависит от капли случайности — а значит, каждый может стать жертвой или спасителем. Внутренние конфликты героев создают напряженную атмосферу, где каждое слово имеет значение, и судья Рандом оставляет неизвестным, кто же победит в этих кровавых каникулах....
"
"— Вот это, судя по всему, — сказал я и передал бутыль Жданову.
— Ого! — сказал он, нюхнув, после чего протёр глаза, которые начали слезиться. — Вот это ядерная отрава. Даже не понимаю, как это смерть их к рукам не прибрала.
— Да она сейчас в отпуске, — я махнул рукой и только потом понял, что сказал.
— В смысле? — Антон обернулся на меня и прищурился. — В каком ещё отпуске.
— Да это фигура речи, — ответил я и усмехнулся. — Не обращай внимания.
— Как скажешь, — ответил Жданов и обернулся к страдающим от похмелья.
* * *
Пока он возился с моими, как сам их называл «животинками», мне позвонила Ксения Альбертовна. Едва не плача, что на неё было совершенно не похоже, она сообщила мне новость.
— Игорь, — она шумно втянула воздух носом, — тут Туманов приехал. Вместе с Селивановыми. Требуют либо денег, либо Светку!
— Так, стоп! — сказал я, понимая, что сейчас надо будет срываться с места и нестись на всех парах обратно в усадьбу Озеровых.
— Говорят, раз ты опекунство над ней решил взять, значит, знаешь, где она, — всхлипывая ответила тётка, а я покорил себя за непредусмотрительность. — Мол, на пропавших без вести опекунство не оформляют. А значит, ты всё подстроил и решил обмануть честных купцов и отца с носом оставить.
— Ну да, — сказал я, глядя на то, как Жданов оживляет Дезика и Оралиуса.
— Это же незаконно, — проговорила тётка, но я понимал, что мысли у неё сейчас вообще не об этом. — Тут ещё дед в ярости, громы и молнии мечет, грозится всех их убить. Я не знаю, что мне делать, не могу разорваться. Туманов-старший тоже с катушек слетел. Весь сине-зелёный, орёт, ругается, матерится! Чуть ли руки уже не распускает… — наконец, её прорвало, и она зарыдала.
— Держись! — я даже не осознал, что кричу это в трубку.
— Спасибо, — сказала она сквозь слёзы с благодарностью и отключилась.
— Так, — распорядился я, глядя на собравшихся в комнате. — Антона Павловича не обижать, не поить, самим не пить!
— Да я больше ни в жизнь! — прокряхтел Дезик.
— Этой головой, может быть, и нет, — ответил я, а затем перевёл взгляд на врача. — Мне очень срочно надо отбыть.
