В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
Павел в случае проигрыша был должен не только истолочь Судейкину две ступы овса, но и смолоть три пуда свежей ржи, если же ветер подует и в новолунье, то Киндя Судейкин с первым большим заморозком пригонил бы ему самолучшего барана. (Хотя всем было известно, что баран у Судейкина всего один, не считая, конечно, двух ярок. Киндя завел овец после того, как вылегчил Ундера.)
На рассвете Павел осторожно выпростался из-под теплого одеяла, но Вера уже не спала, собираясь вставать и кормить. Зыбку перенесли из парадной в верхнюю избу зимовки сразу после жнитва, и теперь семейство Павла жило как бы отдельно.
— Что, вдругорядь без завтрека убежишь? — усмехнулась Вера, наблюдая за тем, как муж поспешно обувал валенки.
— А что? Авось не умру и без завтрека, — он топнул, словно собираясь плясать. — Приду обедать, наверстаю…
Он взглянул на сынка, который, припав к груди, жадно ухлебывал молоко. У Павла защемило сердце: Вера была снова беременна.
Никто, кроме них двоих, не знал о том, что произошло в сеновале. Они встречались обычно на людях, и Павел здоровался с Игнахой кивком, тот отвечал как придется, но каждый раз глаза его зажигались по-волчьи, и Павлу вновь становилось противно до тошноты. «Да шут бы с ним и с Игнахой, — думалось.
Увы, Игнаха как раз и мешал жить, мешал не только Евграфу и Роговым, но всей Шибанихе. А теперь, считай, и всей Ольховской волости. Недоимка прибавилась еще и от самообложения. Селька, брат Игнатия, уже не однажды напоминал об этом повесткой. Кроме всего, ему преподнесли еще и гарнцевый сбор, хотя мельница истолкла всего еще несколько ступ овса. Второй постав, с жерновом, еще и не пробовали…
Павел заставил себя хотя бы на время забыть о налогах, переобулся внизу в сапоги и схватил однорядки.
"Ветер налетел от деревни Залесной, то есть с востока. Это был редкий, несущий недальнюю стужу ветер, никто не был рад ему, кроме Павла Рогова. Вороны и галки черной крикучей стаей метались в холодных порывах, голые палисады вскидывались ветками берез и черемух.
