В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
— Тьфу ты… — Он махнул рукой и решительно пошел от комолой Кешиной избы. Подъезжала еще одна подвода. Откуда? Павел не стал даже узнавать, убежал домой. Правда, дома двери тоже не закрывались. Но там можно спрятаться в баню либо пойти в хлев, где жена Вера трепала лен…
Кешина же изба напоминала сейчас постоялый двор. Три подводы стояли в заулке, разнузданные кони хрупали сено. Тут вертелась чья-то коза, вроде бы Зои Сопроновой, собаки и собачонки крутились у входа.
Хозяин был так рад, что оказался в центре внимания, что не замечал и добродушных насмешек:
— А что, Асикрет Ливодорович, колхоз-то у тебя как назван? Не окрестили еще?
Киндя Судейкин не зря об этом спрашивал, у него в уме уже прикидывались свежие песни, что-то насчет Кешиной избы и новой конторы.
«Публика», однако ж, не очень сегодня жаждала частушек Судейкина. Да и самому ему было не очень весело.
Шум стоял совсем не праздничный.
— Да у тебя чево, Асикрет, с ковхозом-то? — не унимался Киндя. — Ты почему все асикретничаешь, слов никаких не говоришь? Председателем-то не ты?
— Поставили, дак, — смущенно признался Кеша.
— Ну а счетоводом ково? — чувствуя, как затихает в избе, спросил Судейкин.
— Счетовод Селька. — Кеша все еще не чувствовал, что над ним подсмеиваются.
— Ну, ну, — проговорил Жучок, обращаясь к Носопырю. — Это все добро. А вот тебе-то, Олексий Иванович, досталась ли должность?
— Ась? Не чую ушами-то, — как всегда, сказал Носопырь.
— Он у их главный ветеринар. А Таню, слышь-ко, единогласно на культпросвет.
— Не ври, не ври, Таня в колхоз не пошла. Пусть, грит, без меня. Это Микуленок матку в колхоз загонил да и сам в райён.
— Верно, верно. Оне, которые на довжностях, им чево? Деньги везде платят, им не пахать, не косить. Он в одном месте кашу заварит, а сам в другое. Деньги пропьет, а его на повышеньё. На новом месте и сам как новенький, все грехи списаны.
— Да какие у Микуленка грехи? — сиротским голосом произнес Жучок. — Нету у ево.
