В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
— Бог помочь, Акиндин!
Они разминулись как ни в чем не бывало, каждый думал что-то свое и улыбался нутром. Однако Евграф, проезжая мимо осины, кашлянул: его каракули были только что стесаны и на осине было написано что-то новое. Евграф пропустил воз, надеясь быстро догнать мерина. Прочитал:
У Миронова ЕграшиВсе ухваточки не наши.— Тпру-р-у! — Евграф даже не дочитал, бросился догонять воз. Топор был влеплен в дерево. — Тп-р-ру, мать-перемать!
Воз остановился. Карько еще не успел уйти далеко. Евграф выдернул из дерева топор, побежал обратно к осине.
— А Судейкину Акиндину, — начал он выводить, остановился, подумал. И дописал:
Налить бы в задницу карасину.Ему показалось этого мало, и он подумал еще.
Вставить тычкуДа поднести спичку.Евграф остался очень доволен. Он и сам не ждал от себя такого, раззадорился и добавил еще:
Чтобы шаяло да горело,Вот будет весело дело.
"Он полюбовался работой и опустил карандаш в карман. Рука наткнулась на два полувершковых гвоздя. Они завалялись в кармане случайно: недавно ремонтировал коровьи ясли. Евграф достал один гвоздик и забил его в осину, как раз в середину своей надписи. «Ну вот, этот сучок Судейкину не стесать», — подумал он и оглянулся. Мерина было не видно. Евграф побежал догонять. Дело дошло до пота, но он так и не догнал воз. Карько спокойно стоял у роговского гумна.
На угоре было навожено за день порядочно лесу.
У баб все давно было готово, столы стояли с двумя караваями на каждом, с чесноком и солонками. Палашка насобирала по деревне охапку ложек, Евграф выставил бутылки. Зажгли две лампы, но люди не появлялись. Многие были еще в лесу, к тому же никто не хотел приходить раньше других. Первым явился отец Николай и загудел на всю избу:
— Ну, Евграф Анфимович, алчущего да не отринь, проголодался, аки зверь!
Он отхватил от каравая увесистую горбушку и начал уминать за обе щеки.
— Батюшка, погоди! — засмеялась Палашка. — Аппетит-то собьешь, сейчас хлебать начнем.
— Ничего, дево, это чреву первая дань…
Николай Иванович вдруг охнул. Вставая, он не смог разогнуться, присел, а потом и прилег на лавку, заохал.
— Что, батюшко, рази с пупа сорвал? — подбежала Марья. — Эко нехорошо как.
— Нехорошо! Совсем нехорошо… — охал на лавке поп.
