А когда Анхелика вновь заговорила, в голосе ее мне почудилось удивление.
– Ты либо очень глуп… – произнесла она, – либо настоящий кабальеро.
Молча – слишком переполняло меня счастье, чтобы осквернять его словами, – я смотрел на нее и видел, как поблескивают в полутьме ее глаза. Потом дотронулся до атласа ее платья:
– Вы ведь сказали, что любите меня…
И вновь наступила тишина, нарушаемая лишь ржанием мулов. Я слышал, как кучер, успокаивая их, слегка пошевеливает вожжами. Лакей на запятках оставался безмолвной тенью.
– Правда? – Она будто припоминала слова, прозвучавшие утром в Алькасаре. – Ну, значит, так и есть.
– А я люблю вас, – объявил я.
– И потому пришел сюда?
Она придвинулась ко мне. Богом клянусь, я чувствовал на лице прикосновение ее локонов.
– В таком случае ты достоин награды.
С бесконечной нежностью она провела ладонью по моей щеке, а потом на мгновение прильнула мягкими свежими губами к моим губам. И тотчас отшатнулась в глубину кареты.
– Это только первый платеж, – прошептала она. – Сумеешь остаться жив – взыщешь остальное.
Повинуясь ее краткому приказу, кучер щелкнул бичом. Карета тронулась и покатила. А я остался стоять как громом пораженный, в одной руке держа берет, а пальцы другой недоверчиво прижимая к губам, на которых еще горел поцелуй Анхелики де Алькесар. Сорвавшаяся со своей оси вселенная закружилась передо мной, и прошло еще немало времени, прежде чем ко мне вернулась способность рассуждать здраво.
Тогда я оглянулся и увидел несколько темных силуэтов.
Они вышли из-под деревьев, из плотной тьмы. Семь темных фигур в плащах и шляпах приближались так неторопливо, словно времени у них в запасе было сколько угодно. Я почувствовал, как под буйволовой кожей покрываюсь гусиной.
– Черт возьми, мальчишка-то один, – произнес кто-то из них.
– Такую сеть – да на одного малька… – вновь раздался тот же голос.
И от прозвучавшего в нем пренебрежения кровь моя вскипела, а мужество ко мне вернулось. Обуревавший меня страх пропал бесследно. Эти рыбаки, может, и не знали, что им делать с попавшимся к ним в сети мальком, зато он весь день провел в приготовлениях к тому, что наконец произошло. Любой, даже самый неблагоприятный поворот событий был по сто раз взвешен, обдуман и учтен мною. Я был готов. Разумеется, хотелось бы успеть исповедаться и причаститься по всей форме, но вот как раз для этого времени не оставалось. А раз так, я отстегнул пряжку епанчи, глубоко вздохнул, перекрестился и обнажил шпагу.