– Каким ветром занесло тебя в Севилью?
Обрадованный встречей верзила обнаружил дыру на месте верхних резцов – заулыбался от уха до уха, что при размерах его пасти было нетрудно.
– Попутным, раз он свел меня с вами, капитан. Ждем вот отправки на галеры. Шесть лет веслом махать, рыбу пугать.
– В последний раз, помнится, ты нашел убежище в церкви Святого Хинеса…
– Раз на раз не приходится. – Бартоло Типун всем видом своим являл покорность судьбе. – Сами знаете, жизнь, она полосатая.
– Что же шьют тебе теперь?
– Да уж пришили на совесть – не отдерешь – и своего, и чужого… Будто бы мы с ребятами… – при этих словах в глубине камеры заулыбалось несколько свирепых рож, – грабанули пару-тройку постоялых дворов на Кава-Баха да обчистили нескольких проезжающих в гостинице Бубильоса, что у Фуэнфрийских ворот…
– И ничего. В кармане у меня, сколько я по нему ни хлопал, не зазвенело, и дознаватель меня не полюбил. Взяли за это место, прижали так, что не отвертишься… И вот я здесь.
– Завтра будет неделя. Славная вышла прогулка: миль двести с гаком пешочком, на руках – браслеты, на ногах – кандалы, по бокам – стража… Промерз до костей. В Адамусе попытались было дать деру, благо дождь лил как из ведра, да не вышло. Кукуем покуда здесь, а в понедельник погонят нас в Пуэрто-де-Санта-Мария.
– Сочувствую, Бартоло.
– И совершенно напрасно, капитан. Без таких передряг в нашем ремесле не обходится – дело житейское. Могло быть хуже. Кое-кому из наших заменили галеры на серебряные рудники в Альмадене, у черта на рогах… Оттуда мало кто возвращается.
– Чем я могу тебе помочь?
Типун понизил голос:
– Не завалялось ли у вас лишних деньжат? Вот бы выручили… Тут без подогрева прямо хоть пропадай.
Алатристе извлек из кармана серебряную монету в четыре эскудо и вложил ее в широченную ладонь арестанта.
– А как поживает твоя Бласа Писорра?
– Уже никак. Преставилась, бедная… – Бартоло, косясь на своих сокамерников, прятал поглубже капитанову мзду, равную тридцати двум реалам. – Волосья вылезли начисто, вся нарывами пошла, смотреть страшно – ну и свезли ее в лазарет.
– Она оставила тебе что-нибудь?
– Слава богу, ничего, кроме облегчения. Промышляла она сами знаете чем – вот и подцепила французскую болячку, а я не заразился просто чудом.
– Прими мои соболезнования.
Алатристе едва заметно улыбнулся:
– Не горюй, Бартоло. Может, повезет – наскочит ваша галера на турок, возьмут вас в плен, тогда примешь ислам и обзаведешься в Константинополе целым гаремом…
– Зря вы так.
