В хладном саронском шторме летит ла-полиция Дзагоев, и несмотря на его застарелый запах, он вызывает уважение своей уверенностью и независимостью. Его приближение внушает трепет — как старая хижина, которую каждый желающий может разбить с легкостью. Внутри капитана Валара таится загадка, а его промозгливое путешествие по островам открывает черты, которые могут заставить сердца дрожать и мозги сводить от напряжения....
Никто в природе не знает, как работает «тюремное радио», но оно всегда работает быстро и четко, и вести по местам заключения распространяются очень быстро. Скорее всего, сами «вертухаи» их и разносят. Но я принципиально не хотел вникать в эти тонкости, потому что никоим образом не намеревался посвятить свою жизнь разглядыванию «неба в клеткочку». Примета нехорошая. А я, как всякий человек, часто встречавшийся со смертью, более того, как человек, который встречается с ней чаще других благодаря своей фамилии, в приметы верю.
Мне прогулку не обещали. Я где-то слышал, что на прогулки начинают выводить только после того, как в судебном порядке оформят арест. Но точно я этого не знал. Однако никто мне про прогулку словом не обмолвился, значит, выпускать меня за пределы камеры намеревались только для проведения допроса. И я пока развлекался прослушиванием всего того, что творилось за увесистой дверью моей камеры. Как ни странно, создавалось впечатление, что я нахожусь не в Москве, а где-то в СИЗО одной из кавказских республик.
Утренняя кормежка приехала на скрипящей тележке. Не успев еще оголодать после домашней еды я, как человек, в пище неприхотливый, мог бы от этой баланды и отказаться, но я не стал. Баланду под присмотром конвоира выдавали не кавказцы, а таджики.
* * *– Что там у вас сегодня ночью произошло? – спросил полковник Воронец.
– У меня? – Я был искренне удивлен. – У меня ничего не произошло. А что у меня должно было произойти?
– Не у тебя, а на вашем этаже.
– Сквозь сон голоса какие-то доносились... – вяло заметил я. – Но я устал и спал крепко. Кстати, мне сегодня нужно бы в госпиталь на осмотр съездить. Меня, что, сегодня еще не отпустят? Если отпустят, то лучше с утра."
"Воронец долго смотрел на меня своим тяжелым придавливающим и сильно возмущенным взглядом. Потом вздохнул с вселенским сожалением и сказал:
– Значит, плохо ты в одиночке думал.
