Скарлетт пробыла целых семь лет без ответа на свои письма. Теперь, наконец, Легендо откликнулся — и ее чувства заискрились ярче обычного, как свежая зелень травы, желтизна кипящего меда и огненный красный углей. Начало приключений ждет на страницах этой книги.
Вставив ключ в замочную скважину, Скарлетт услышала, что с той стороны кто-то громко дышит, и рассудила, что едва ли это ее сестра. Чувствуя, как по шее ползет серовато-рыжая тень беспокойства, она приложила ухо к двери.
Бух!
Что-то тяжелое грохнулось на пол. Следом раздался стон.
– Телла… – Скарлетт взялась за ручку. – Ты цела?"
"– Скарлетт? – Голос сестры звучал сдавленно. Она как будто запыхалась.
– Да, это я! Сейчас войду!
– Нет! Не надо!
Последовал еще один глухой удар.
– Телла, что у тебя там происходит?
– Ничего… Просто… не входи.
– Если с тобой что-то случилось…
– Ничего не случилось. Но я… занята. – Телла умолкла.
Скарлетт не знала, как поступить. За дверью явно творится что-то неладное! И голос у Теллы странный.
– Скарлетт! – громко и возмущенно вскричала Телла, как будто увидела, что старшая сестра снова тянется к ручке. – Только посмей открыть эту дверь, и я с тобой до конца жизни разговаривать перестану!
Ей вторил другой, более низкий голос, определенно принадлежащий молодому человеку:
– Слушай, что сестра тебе говорит, – велел он.
Рикошетом отскакивая от искривленных стен коридора, эти слова обрушились на Скарлетт, подобно непрошенному порыву ветра, терзая не прикрытые одеждой участки кожи.
Шагая прочь, она ощущала пять разных ягодных оттенков собственной глупости: все это время она переживала о Телле, а той было на нее плевать. Она, вероятно, о старшей сестре и не вспоминала. Теперь, в постели с мужчиной, и подавно.
Скарлетт уверяла себя, что удивляться тут нечему. Нрава Телла всегда была необузданного и постоянно искала приключений. Но не сумасбродство сестры ранило больнее всего, а осознание того, что, хотя для нее младшая сестра – самый дорогой человек на свете, сама Телла ее чувств не разделяет.
Покинув семью, Палома, казалось, забрала с собой все самое доброе, что еще оставалось в душе мужа. Правила, которые губернатор Дранья стал устанавливать для дочерей, превратились из строгих в суровые – как, впрочем, и кара за непослушание.
