Автор
В живописных штриках русской весны — широкими полосами лугов, с островками лилового вереска и зеленой осоки — мы погружаемся в мир карьеры одного борца. Был теплый весенний полдень, неслись по небу стаи разорванных облаков, их тени скользили по лугам как желтые и зеленые лоскутки сверкающих порослей, обмытых дождем. На холмах, окаймлявших пейзаж с севера, еще несся следы туч, только что разразившихся ливней....
— Так, значит, у меня нет ни малейшей причины выходить из себя? Даже тогда, когда мою профессию называют глупой и унизительной? Ну, мама, ты, кажется, все еще думаешь, что перед тобой стоит малютка Кэшель, милое дитя, которое ты так сильно любила. А того Кэшеля уже нет. Перед тобой — послушайте, мисс Кэру, что сейчас поднимется — перед тобой чемпион Австралии, Англии и Соединенных Штатов, обладатель трех серебряных поясов и одного золотого, профессор бокса для крупного и мелкого дворянства в Сен-Джеймсе и, наконец, сам боксер, готовый вступить в состязание с любым обитателем земного шара, не обращая внимания на вес и цвет кожи, на заклад не менее 500 фунтов стерлингов с каждой стороны.
Ошеломленная миссис Байрон попятилась. После небольшой паузы она воскликнула:
— О, Кэшель, как ты мог дойти до этого?
Затем, приблизившись к нему, она снова спросила:
— Значит, ты хочешь сказать, что выходил и боксировал с грубыми громадными дикарями?
— Да, я хочу именно это сказать.
— И ты одерживал над ними верх?
— Да. Спроси мисс Кэру, какой был вид у Билли Парадиза после того, как он постоял передо мною в течение часа.
— Какой ты странный мальчик! Что за профессию выбрал ты себе! И ты выступал под своим собственным именем?
— Конечно, под своим. Я вовсе не стыжусь его. Неужели тебе не попадалось мое имя в газетах?
— Я никогда не читаю газет. Но ты, должно быть, слышал о моем возвращении в Англию. Почему ты не пришел ко мне?
— Я не был уверен, что тебе это будет приятно, — с неохотою произнес Кэшель, избегая ее глаз.
— Эге! Она ускользнула.
— Она хорошо сделала, что оставила нас наедине. А теперь скажи мне, почему мой дорогой мальчик сомневался, что его мама будет рада видеть его?
— Не знаю, почему он сомневался, — произнес Кэшель, подчиняясь ее ласкам. — Но он сомневался.
— Какой ты бесчувственный! Разве ты не знал, что всегда был моим бесценным сокровищем — моим единственным сыном?
Кэшель, сидевший теперь около нее на оттоманке, вздохнул и беспокойно задвигался, но не произнес ни слова.
— Ты рад видеть меня?
— Да, — мрачно произнес он, — я думаю, что рад. Я…
Вдруг внезапное одушевление овладело им.
— Клянусь Богом, — вскричал он, — как это мне раньше не приходило в голову! Вот что, мама: я сейчас нахожусь в большом затруднении и думаю, что ты можешь помочь мне, если захочешь.
