Автор
В живописных штриках русской весны — широкими полосами лугов, с островками лилового вереска и зеленой осоки — мы погружаемся в мир карьеры одного борца. Был теплый весенний полдень, неслись по небу стаи разорванных облаков, их тени скользили по лугам как желтые и зеленые лоскутки сверкающих порослей, обмытых дождем. На холмах, окаймлявших пейзаж с севера, еще несся следы туч, только что разразившихся ливней....
Кэшель, испуганный и удивленный, отступил назад, подняв перед собой правую руку, словно защищаясь от удара.
— Эй! — закричал он. — Оставьте эту проклятую штуку, слышите! Если вы не бросите ее, я позову на помощь."
"— Если вы подойдете ко мне, я выстрелю, — возбужденно сказал Люциан. — Я докажу, что все ваши устарелые приемы ничто по сравнению с оружием, которое наука дала цивилизованному человеку. Оставьте мою квартиру. Я не боюсь вас, но вовсе не желаю, чтобы вы беспокоили меня своим присутствием.
Черт бы вас побрал! — с негодованием воскликнул Кэшель. — Так-то вы встречаете человека, который пришел с дружеским визитом.
— Дружеский, без сомнения, теперь, когда вы видите, что я хорошо вооружен.
Кэшель протяжно свистнул.
— А! Так вы, значит, думали, что я пришел сюда бить вас? Ха, ха! И вы называете это наукой — направлять пистолет на человека! Но вы все равно не осмелились бы выстрелить, и вы прекрасно знаете это. Все-таки лучше отложить его в сторону, а то он может выстрелить помимо вашего желания; я всегда чувствую себя неловко, когда вижу в руках у глупцов огнестрельное оружие.
Люциан изменился в лице. Он сразу поверил этим словам, но тем не менее упрямо произнес:
— Я не верю. Это ложь.
Слова взорвали Кэшеля.
— Повторяю вам, — угрожающим голосом произнес он, — что ваша двоюродная сестра дала свое согласие выйти за меня замуж. Попробуйте теперь назвать меня лжецом.
Затем, вынимая из кармана кожаный кошелек и доставая из него кредитный билет: он прибавил:
— Смотрите сюда. Я ставлю в качестве заклада этот двадцатифунтовый билет: вы не отважитесь ударить меня.
С этими словами он заложил руки назад и стал перед Люцианом, который, вне себя от бешенства, но парализованный чувством страха, принуждал себя не терять присутствия духа. Кэшель с готовностью подставил ему свою щеку и произнес, зло усмехаясь:
— Ну что же, господин директор, бейте.
В это мгновение Люциан отдал бы что угодно за то только, чтобы иметь силу и ловкость своего противника. Он видел лишь один способ избежать насмешек со стороны Кэшеля, а также упреков в трусости от самого себя, так как его понятие о чести, приобретенное в английской школе, было совершенно такое же, как у кулачного бойца. Он с отчаянием сжал свой кулак и ударил Кэшеля; однако удар пришелся по пустому месту.
