Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
Хотя была мыслишка, что я на отдыхе переборщил и сейчас мне это привиделось, да и окружающее казалось чересчур реальным.
— А год-то какой нынче? — нарушил я молчание.
— Хах, а мне-то откель знать? — ощерился мой сосед.
— Ну, царь-то кто? — попытался я уточнить, хотя в истории никогда не был силен.
— Ну ты, паря, даешь! — хмыкнул Викентий, а сзади даже смешки раздались.
— Видать, крепко ему по голове досталось, — сквозь смешки расслышал я.
— Как бы блаженным не стал, — вторил ему кто-то.
— Совсем, видать, того, — вторили другие.
— Так известно кто! Алехсандр Николаевич, царь батюшка, храни его бог, — выдал Викентий и даже попытался перекреститься, но вышло это у него из-за кандалов не очень.
— Вот те… — вырвалось из меня, так как это именование мне ни о чем не сказало.
Следующий я скрипел мозгами, пытаясь вспомнить школьную программу и историю России, и это было не зря. На меня снизошло озарение! Ведь это был Александр Второй, тот самый царь, что крепостничество упразднил, освободив крестьян.
Даже как-то легче на мгновение стало, а после меня накрыло. Еще недавно я грелся на солнце, планируя на вечер выбрать азиаточку посимпатичней, а сейчас бреду в Сибирь, как самый распоследний каторжник. Так мало того, я тут еще и самого что ни на есть крестьянского происхождения, из тех людей, которые нынче особенно бесправны.
— И никакой французской булки, — усмехнулся я. — Ничего, прорвемся!
Путь арестантской партии оказался трудным и очень нервным из-за того, что все были прикованы к железной цепи, а шаг арестантов сильно сковывался длиной ножных кандалов. Идти надо было более-менее в ногу, иначе начинались толчки, рывки: одни подталкивали, другие задерживали, и из-за этого постоянно вспыхивала ругань. Конвойные солдаты то и дело поторапливали заключенных:
— Шевелись! Шибче шагай! А то в лесу ночевать положим и железа не снимем, мать вашу!
Иной раз угрозы эти сопровождались чувствительными тычками прикладами.
— Это о чем они? — недоуменно спросил я у соседа Викентия.
— Да знамо о чем! — устало ответил он, досадуя, видимо, на то, что приходится ему объяснять все на свете свалившемуся на голову соседу.
