Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
Он задержал на мне взгляд на секунду, но тут же его внимание отвлек новый выкрик про холодные бараки.
Наконец, поняв, что сиюминутно ничего не добиться, Рукавишников резко обернулся к унтеру:
— Ладно! Поговорим иначе! — прошипел он сквозь зубы. — После перехода разберемся. Всех переписать! Шагом марш! Живо!
Он зло сплюнул и отошел в сторону, давая дорогу. Унтер скомандовал, и колонна каторжан неохотно тронулась с места. Перекличка закончилась, но напряжение висело в воздухе плотнее утреннего тумана.
Шли молча.
В этот день я даже и не думал выкупать освобождение от кандалов, слишком уж рисково будет.
День тянулся бесконечно долго. Тишина в колонне была тяжелее железа. Каждый понимал: утренний протест не прошел даром. Рукавишников не простит такого неповиновения.
К вечеру мы добрались до очередного этапного острога — грязного, пропахшего сыростью и отчаянием места, ничем не лучше предыдущих. Усталость после долгого перехода под пристальным и злым надзором конвоя смешивалась с глухой тревогой. Никто не знал, чего ждать от Рукавишникова.
В бараке было тише обычного. Даже самые горластые приумолкли. Арестанты разбирали места на нарах, жевали скудный ужин — все ту же размазню — и старались не встречаться взглядами с солдатами, которые сегодня заглядывали в барак чаще обычного, словно выискивая что-то или кого-то.
Дождавшись, когда основная масса каторжан займется едой, я подошел к Фомичу, который устроился на нарах подальше от входа.
— Ну что, Фомич, как думаешь, пронесет? — тихо спросил я, присаживаясь рядом.
Фомич перестал жевать, посмотрел на меня своими хитрыми глазами.
— Пронесет — не пронесет… кто ж его знат, соколик. Охфицер нонича, как собака, зол. Видал, как он на тебя зыркал? Ты ему кость в горле с Уставом энтим.
— Что делать-то будем? Ждать? — задумчиво произнес я.
— А что нам остается? — вмешался Софрон, до этого молчавший.
