Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
Мы стояли посреди двора — я с поленом в руке, тяжело дыша, Сафар, Тит и Чурис рядом. У наших ног — поверженный Крюк и его банда в состоянии легкой некондиции. Остальные арестанты, что также работали во дворе, замерли. Кто смотрел с интересом, а кто-то со страхом — видимо, ставили ставки, кто кого."
"И тут тишину разорвал пронзительный, истеричный крик надзирателя, к которому тут же присоединились другие.
— ДРАКА! ТРЕВОГА! ВСЕМ СТОЯТЬ! СВОЛОЧИ!
Со всех сторон, от ворот и стен, к нам уже неслись тюремщики. Их лица были злыми и решительными.
«Похоже, знакомство с „высшим обществом“ Тобольского замка не задалось, — промелькнула у меня мысль. — Надо было сразу визитки раздавать».
Повязали нас махом, с умением, да еще и по мордасам прошлись для лучшего понимания ситуации. Воспитательная работа, не иначе.
— А этот чего, мертв? — склонив голову, местный унтер ткнул сапогом Крюка. Тот как раз картинно застонал.
— Да не, жив вроде, — шмыгнул носом служивый, что особенно усердно проходился по моим ребрам.
— Ну, в барак его, коли к вечеру жив будет. Дохтура позовем, если вспомним. — Унтер обернулся к нам: — И кто же его так поленом-то приголубил, а, сволота?
«Промолчать? Так всех заметелят, тут ребята простые, без затей», — мелькнула мысль.
— Я, — ответил, разлепив разбитые губы. — Угощал гостя.
— А ты, любезный? Ну, уважил! Посиди-ка в карцере, охолони от гостеприимства. Эй, Дмитрук!
В поле моего зрения тотчас появился местный надзиратель — толстый тип с благообразной усатой физиономией и водянистыми злыми глазами.
— Отведи-ка вот этого молодца в «холодную»! — А коли тот рыжий, — Крюк скорее был бурым, чем рыжим, но, как говорится, начальству виднее, — помрет, не избежать тебе палок!
Как оказалось, карцеры тут были на любой вкус — настоящий санаторий. В «горячем» стена примыкала к печке — летом там, наверное, можно было вялить рыбу прямо на себе. «Холодный» же отопления вовсе не имел. И хотя на улице давно уже цвела весна, стены до сих пор дышали зимней стужей.
На другой день я увидел его на работах. Выглядел он, правда, так себе — башка перевязана, взгляд мутный. Явно поленом по голове получать ему не понравилось.
