Иван Кочуев шёл по вечернему городу, портупея игриво скрипела под каждым шагом. Его новенькая форма и радостное настроение создавали атмосферу праздника в сердце тихого казачьего ансамбля «Бударочки», передающейся из поколения в поколение.
– А-а, чёрт бы их побрал! Можно подумать, я тут всю жизнь в монахи собирался?! Просто здесь других вариантов нет…
– Я… буду… отстреливаться!
– На, стреляй меня первого! Устроить пальбу в православном монастыре я тебе всё равно не позволю.
– Ванечка-а… – Рахиль нежно прильнула к подъесаульскому плечу. – Ну, может быть, как-нибудь скажем им, объясним как-нибудь… Я же еврейка, меня насильно крестить нельзя – это грех! И антисемитизм опять же…
– Да понимаю я, всё понимаю… Сделать ничего не могу. Я – казак, а значит, должен отличаться набожностью и святых отцов «долгогривыми» не обзывать! То есть вообще слушаться всячески…
– А я считала вас другом!
– Рахиль…
– Таки вы друг или казак?!"
"Ответить Иван не успел, да и вряд ли смог бы.
– Подайте хлебушка, за Христа ради! Храни вас Господь… ага… ага… спасибо, дяденьки… ага… только не сала!.
Она вернулась, когда насобирала примерно килограмма два ржаного и белого вперемешку. Бухнулась за стол, молча съела почти половину, бутербродно накладывая белый на чёрный, запивая обычной водой прямо из крынки. Вытерла губы рукавом, пристально глянула в глаза подъесаула и твёрдо заявила:
– Я не хочу быть Фатиньей!
Иван решительно встал и направился к выходу.
Казак Кочуев не возвращался долго.
