У тебя есть дом, есть интересная работа, есть любящая мать, и все это, хочу напомнить, в Москве, на родине. А без нас ты туда не попадешь, голуба, никак не попадешь. Потому что ты — набитая дура и дилетантка, решившая вдруг сыграть самостоятельную партию… Так не бывает, Валя, поверь профессионалу, — уже мягче добавил Мишин. — Как ни крути, ты везде проигрываешь.
Плакать я начала с того момента, когда Мишин заговорил о маме. Потом слезы полились в два ручья, а в конце этого монолога, логичного и страшного, как анализ крови больного лейкемией, я уже ревела во весь голос. Бессилие, ужасный зуд неотомщенной обиды, жалость к себе, ощущение абсолютной безвыходности — все это трансформировалось где-то под грудью в чудовищных размеров поршень с зазубренными краями, который выдавливал из моего измученного тела пугающие потоки слез.
За окнами взвизгнули тормоза.
— Вот сука! — бровастый ошпарил меня ненавидящим взглядом. — Сейчас из-за нее все поляжем!..
— Выбирай, — Витяня кинул короткий взгляд на окно и протянул мне руку. — Или ты с нами, или…
Я молча вложила в его ладонь пистолет — горячий, как мои слезы.
— Наверх! — прошипел Мишин.
Лестница, по которой бровастый, я и Витяня в качестве замыкающего боевой колонны КГБ гуськом взбирались на третий этаж, была выстлана выцветшей ковровой дорожкой и — странная вещь — почти не скрипела. То ли при строительстве подобных гнезд для шпионов учитывается все до мелочей, то ли мои милые соотечественники владели секретом бесшумного перемещения по вражеской территории, но мы взбирались наверх споро и тихо — как на скоростном бесшумном лифте. В какой-то момент, правда, я споткнулась и ударилась лбом о железную, словно совок лопаты, задницу бровастого, но тот даже не обернулся. «Господи, — подумала я, потирая ушибленный лоб, — надо же было дать такому монстру имя Андрей. Все равно что назвать очковую змею Настей…»
Мы добрались наконец до какого-то чулана на самом верху, бровастый откинул небольшой бревенчатый люк, и меня ослепил яркий сноп света. Андрей-Настя подтянулся, с изяществом художественной гимнастки перекинул свое огромное туловище на крышу, а затем протянул руку мне. Едва я коснулась этой широченной длани, еще несколько минут назад весьма нелюбезно закрывавшей одновременно мой рот, глаза, нос, уши и часть макушки, как взлетела наверх и мягко — опять-таки не издав ни звука — опустилась на черепичную кровлю.
Бровастый перевернулся на спину, вытащил из-за пояса внушительных размеров пистолет с навинченным глушителем и едва слышно клацнул затвором.
— Сколько? — спросил Витяня, улегшийся справа от меня и в точности повторивший операцию, проделанную бровастым.